Все произошедшее Николай рассказывал со слов и от лица умершего Семеныча – что при жизни был совсем простым деревенским мужичком из почти вымершего села неподалеку. Рукастый, но без образования, он прибился к поселку еще во время строительства, как‑то незаметно со всеми перезнакомился, попутно выучился всему необходимому для здешних садовых и ремонтных работ, ему выделили бытовку на тонущем в кедровнике хоздворе, и он окончательно прижился. Жил здесь круглый год, зимой топил дома, по звонку от собирающихся приехать на уикенд убирал снег, затапливал баньку, божественно готовил уху и щи в чугунке по еще прабабкиному рецепту.
После начала эпидемии в поселке очень быстро появились хозяева домов, причем приехали они сразу как‑то кучно, «погоняя» перед собой несколько фур, забитых до отказа всем тем, что Семенычу потом пришлось разгружать вместе с водилами. Продукты, алкоголь, лекарства, одежда – чего там только не было и в самых невообразимых количествах. Только одну фуру опустошишь – подкатывает следующая и опять сначала. Платили по словам Семеныча деньги дичайшие – когда еще тебе орущий красномордый хозяин предложит за разгрузку пятьдесят тысяч рублей, причем стопку красных банкнот сразу впихивали в нагрудный карман старенькой рубашки. Несколько дней он только и делал что фуры разгружал, отдыхая урывками и прямо на ящиках. Потом чуток все затихло ненадолго, перестали приезжать грузовики, зато охрана утроилась в количестве, у каждого имелось оружие, оно же появилось и у здешней элиты. Даже у пары совсем пацанов Семеныч видел стволы вполне себе настоящие. То и дело слышалась стрельба – палили по бутылкам и банкам, всаживали пули в заборы, стреляли по любой мишени, что попадалась на глаза. В общем до беды с попаданием пули не туда было совсем недалеко, но беда пришла с другой стороны.
Власть.
Вот чего не поделили эти люди. За неделю они собрались на общее собрание раз пятнадцать. И с каждым разом такие собрания проходили все более шумно и со всем большим количеством оскорбление, угроз и бессмертных вопросов вроде "Ты кто вообще такой?«, 'Кем ты себя возомнил?», «Забыл своё место⁈».
Дело в том, что дачники были людьми очень непростыми. Половина трудилась на государственных высоких должностях, остальные были здешними не самыми маленькими предпринимателями. В нормальной жизни они очень неплохо уживались друг с другом, но когда стало ясно что ситуация в стране все хуже с каждым днем и пора брать ситуацию в свои руки… вот тут обстановка накалилась. Как‑то вдруг выяснилось, что люди деловые не хотят прогибаться под чиновников, а те в свою очередь отказались подчиняться редким вкраплениям здешних военных и полицейских чинов. Пытались выбрать главных голосованием – не получилось ни разу ни у кого набрать большинства голосов, причем некоторые откровенно заявляли, что голосование неважно, они ни под кого ложиться не собираются.
Семеныч, тихий неприметный пятидесятилетний мужичок, оказался в эпицентре всех этих событий – ведь он продолжал хлопотать по чужим хозяйствам, его постоянно дергали то туда, то сюда, требовательным рыком звали через весь поселок и он старался везде успеть, а в это время ему в ушили лились и лились чужие слова о том, кто в поселке полное дерьмо, кто еще хуже, кого слушать нельзя и что вон в тех домах живут полные уроды, что нихрена не умеют и в мирное время пробились к власти через постель, знакомства и семейные связи, тянущиеся еще с советских времен. И что мол верить чинушам вообще нельзя – достаточно посмотреть, как нихрена не делается и как все стремительно рушится в жопу. Верить можно только людям деловым, кто построил свой бизнес с нуля сам. Семеныч мелко кивал, принимал все толстеющие пачки красной наличности, пихал их в карман и продолжал стучать молотком, заколачивая ставни, укрепляя внутренние двери, набивая металлическую сетку на огромные окна пристроек с замысловатыми нерусскими названиями. Потом он перемещался на соседнюю улицу, где его в оборот брал кто‑то из МВД, дыша дорогим коньяком, угощая им же и поясняя, что предприниматели птицы вольные и слишком независимые, с людьми привыкли работать мягко, ведь на нынешних работяг чуть надави и они сбегают на другую работу, а сейчас во главе должны стоять те, кто привык управлять приказным порядком…
Вечерами Семеныч опустошал карманы, аккуратно складывал красные купюры в большую жестяную коробку из‑под конфет и в один из редких вечером в своей бытовке, вдруг понял, что в коробке у него уже больше миллиона рублей, что на столе целая куча самых настоящих сигар, вдоль стены выстроился ряд бутылок с алкоголем о котором он прежде даже не слышал – абсенты там всякие и амаретто – а телефон мелко дрожит, уже вызванивая его на следующую срочную работу. И он поднимался с кровати, выпивал стопку обычной дешевой водки, ну иногда выпивал две, закусывал все куском черствого хлеба с белорусским салом, привезенным оказией дальним родичем с месяц назад, да шел трудиться, понимая, что сегодня опять не поспит. Отказывать, спорить и возмущаться Семеныч никогда не умел. Зато хорошо умел молчать, быстро работать и хорошо слушать…
Пусть богатые и деловые сами выясняют кто из них более весомый. А он… он как пушинка из подушки на ветру судьбы. Да… порой после второй стопки водки на пустой желудок у Семеныча просыпалась какая‑то поэтичность… но эту поэтично давил и просто работал на износ. Ведь у него была мечта – заработать достаточно, отремонтировать отчий дом, купить Ниву, заняться огородом и садом, завести кроликов с курями и так вот дожить свой век потихоньку. А как хозяйство появится, так может, и бабенка какая заведется вдруг… У богатых свои мечты, конечно, а у него такие вот – небольшие, но сердцу дорогие.
Но не случилось. Ни у кого в этом элитном поселке.
Назревающий гнойник лопнул посреди ночи пять дней назад. Вечером, за несколько часов до этого, до дикой хрипоты орали насчет тракторов и горючки – кто будет распоряжаться этим ресурсом, на что используют топливо. Ни о чем не договорились. И ночью гнойник лопнул со вспышкой первого пожара. Пламя охватило красивейший дом одного из чиновника, жившего на улице Заповеданной. Полыхнуло сразу с двух углов. Не все прибежали на пожар, но люди все же схватились за шланги и ведра, Семеныч носился как сумасшедший, помогая выносить ветры и раз за разом ныряя в охваченный пожаром. Им почти удалось потушить, но услышали звон стекла с обратной стороны, опять полыхнул и когда оббежали постройку, то увидели, что вся задняя стена охвачена огнем. Начался ор… и тут там за рекой в другой половине долины загорелся еще один дом – и сразу заголосила владелица, побежавшая к своему дорогущему и какому‑то игрушечному алому внедорожнику. Она звала на помощь, кто‑то даже побежал и… совсем в другой стороне поселка началось сразу два пожара. И тут же сразу раздался сухой треск выстрелов, потом послышались дикие крики боли, взревевшие мужики рванули в ту сторону на квадроциклах и машинах. Не успели свернуть на первом повороте, а двоих на квадроцикле вдавили в дерево и задавили насмерть. Семеныч не сразу, но потом все же тихо сказал, что он видел это и ему показалось, что машина вильнула намеренно, водитель давил тех двоих осознанно…
В общем дальше уже можно и не рассказывать – потому что начался настоящий кошмар. Среди жителей «пробудилось» несколько тварей одновременно. Одна в машине, где убила вообще всех, а машина слетела с моста в реку. Еще двое гоняли детей и женщин, безжалостно убивая их, пока пьяный стрелок пытался по ним попасть, но вместо помощи только навредил, убив ребенка, тяжело ранив двух женщин, а потом ему самому свернула шею напрыгнувшая сзади его собственная огромная жирная дочь.
Пожары все новые и новые, крики, выстрелы, мечущиеся в темноте фигуры, едкий дым плывущий над самой землей… Семеныч метался среди всего этого, пытался помочь как мог… и в конце концов нашел закономерный финал песчинки попавшей меж стальных жерновов – поймал животом шальную пулю, скрючился, куда‑то побежал и упал прямо в горящую лужу бензина, натекшую из разбитой горящей машины. Каким‑то чудом он встал, добрел горящим до реки и упал в воду на искусственном пляже. Он уже не видел что там происходило, но слышал все несмолкающие выстрелы и крики еще долго, пока не провалился в забытье. Утром, когда он встал, чудом почему‑то еще живой, встал на обожжённые ноги, побрел среди трупов, машин и пепелищ, живых в поселке уже не было. Кое‑как он добрел до ближайшего дома, в беседке открыл холодильничек, открыл себе распухшими пальцами банку пива и уселся умирать, делая мелкие глотки. Там его и нашли те двое, что сейчас сидели в моей машине и рассказывали все это. А он, Семеныч, получив обезболивающее и много алкоголя, тихо умирая, шепотом рассказал где он спрятал набитую деньгами коробку из‑под конфет, попросил забрать денжища себе, попросив от себя, от Семеныча, купить ребенку хорошую игрушку. Так он и умер. А они его похоронили. Его отдельно – простого деревенского мужичка, уснувшего навеки под самодельным крестом с надписью «Семеныч». Остальных, этих элитных граждан, не поделивших власть, они похоронили в общей безымянной могиле, вырытой небольшим экскаватором. Потом уже дожидались нас…
