Но не все это понимают. Не все это знают. Мы не приспособлены. И если из жизни разом исчезнут все эти привычные нам элементы вроде электричества и воды… гарантировано начнется массовый мор.

Люди начнут умирать пачками не от лап тварей, а от самых различных болезней.

Кто в мегаполисах умеет добыть чистую воду? Не каждый догадается о необходимости кипячения или добавления алкоголя в опасную жидкость. Накопить запасы питьевой воды можно, а вот сберечь ее в пригодном состоянии – задача. Еду правильно хранить – тоже задача.

Да, перечислять проблемы можно чуть ли не до бесконечности. И что самое паршивое – даже при постоянной подаче электричества и воды в города это не изменит их грядущего статуса жутких, мать его, могильников, где за каждым углом гниет пара источающих зловоние и болезни трупов. Вредителей уже никто не уничтожает, крысы плодятся быстро, набегут остальные падальщики, к ним добавятся стаи быстро звереющих и заболевающих собак… И всеми ими будет править лишь одно чувство – голод. И это же самое чувство будет терзать и еще остающихся в городах людей. Жестокий, мать его, голод. Воды и отравленной можно хлебнуть, хер с ней, все равно подыхать, а вот жратва… она либо быстро бегает, либо стухла так, что в рот не взять, либо прячется за толстыми стальными дверями подозрительно тихих квартир с наглухо занавешенными окнами…

– Короче, Тихон! Перечислять можно очень долго. Держись от города подальше! – закончил Бажен, когда я уже сидел за рулем внедорожника, а ворота были открыты.

– Да понял я это уже! – чуть ли не рассерженно прочавкал я в ответ. – С самого начала понял! Вернее, не понял, а… а… глубинно осознал! Вот!

– Что?! И чем ты там чавкаешь так громко?!

– Персиками.

– Чем?!

– Консервированными персиками! – рявкнул я.

– Где ты их взял?!

– Дома! Я же запасливый! У меня чуть ли не сто банок разных фруктовых консервов.

– Сто банок – это мало, Тихон.

– Сам знаю, – проворчал я и, с хлюпаньем выпив остатки сиропа, забросил вилку в банку и уронил ее под ноги. – И чего меня внезапно на персики консервированные потянуло?

– Тут все просто: организм стрессанул, и ему срочно понадобились быстрые углеводы и чуток дофамина. А сахар – это и то и другое. Ну что там с трупаками?

– Пассажиры за моей спиной и ведут себя тихо.

– Ты их в салон запихнул, что ли?!

– В багажник. Уже сижу за рулем и готовлюсь выехать.

– Так выезжай, если там чисто – проверил?

– Проверил. И ворота уже открыл. Просто если я проеду еще метров пять – наш разговор оборвется. Я же на роутере вишу. А я тебя слушаю – уже очень интересно и умело ты пугать можешь. Кстати, последние минут десять твоего выступления я записал. Чуть отредактирую и выложу в канал – людям надо знать.

– А меня ты спросил?

– А тебе жалко?

– Нет, конечно. Так… теоретизировать о конце света лучше сидя в бункере…

– Нет у меня бункера…

– И избавившись от трупов. Езжай уже.

– Я хотел рассказать о своей идее.

– А ты рассказывай – в Телеграме вруби запись и, пока едешь, наговаривай мне аудио. Рассказывай кратко пока, без деталей, но так, чтобы я суть уловил. Как закончишь – отправляй.

– Интернета не будет!

– Где‑то да будет! Вчера родился, что ли? Какая‑нибудь сотовая вышка да дотянется до твоей алюминиевой шапочки…

– Что?

– Да так… вчера минуты три смотрел видео, где очередная старушка с пеной на губах яростно верещала о том, что во всем случившемся виновато излучение сотовых вышек. Орала будь здоров… на голове фольга, на фольге шапка, на шапке еще слой фольги и на одежде нашиты куски фольги. Орет, плюется, всех проклинает, радуется, что бывший муж сдох, и заодно требует писать от всех, кто верует в ее слова, в комментариях к ролику что‑то вроде «глоп‑сдоп‑доп».

– Безумная бабка какая‑то…

– Ну… была бабка с изюминкой, а стала с безуминкой. Будь осторожен, Тихон! Как вернешься – звони.

– Хорошо.

– И смотри по дороге камеры наблюдения. Если найдешь что в пределах досягаемости и там никого нет – снимай их!

– Это же чужое… хм… понял.

– Надо же. Ты стал умнее. И трупы долго не катай. Отвези на километр – и хватит.

– Ага. Лопату тоже прихватил…

– Лопату?

– Ага.

– Зачем тебе лопата, Тихон? – голос Бажена вдруг стал очень добрым и даже лилейным.

– Ну как… прикопать их чуток хотя бы.

– Дебил! Вот же ты, мать твою, дебил! Ни хера ты не поумнел!

– Но я же их…

– Вывези на километр, открой багажник, вывали тела в кювет – и домой! И не вздумай даже в лес заезжать, чтобы типа не на дороге же людей бросать… Да сука! Прямо на дороге! И никаких похорон! Пока ты будешь их землицей забрасывать, твари подкрадутся и тебя самого закопают! Дебил!

– Да я…

– Дебил!

– Дебил, – согласился я и нажал педаль газа. – Понял тебя, о гуру. Трупы не закапывать, камеры наблюдения воровать… какой‑то неправильный ты наставник…

– Самый правильный! И пистолет держи наготове!

– Ага.

– А дверь бункера закрытой!

– Да нет у меня бункера…

– Это пока, Тихон. Это пока… сам видишь, что творится… и…

Связь оборвалась. А я прибавил газа, торопясь все сделать и побыстрее вернуться.

Дебил…

– И ничего я не дебил, – со вздохом пробормотал я. – Просто очень хочется остаться человеком…

**

Последовав даже не совету, а приказу Бажена, к убитым мной людям я проявил максимальную черствость, уложив их на еще не пожелтевшую от солнца молодую траву на обочине. Единственное, что сделал – прикрыл им лица своей старой футболкой, разорванной пополам, и пробормотал начальные слова молитвы за упокой – продолжение я просто не знал. Вернувшись за руль, я развернулся и, щурясь сквозь требующее помывки ветровое стекло (а омывайка кончилась), покатил обратно, на ходу записывая свои рваные соображения.

Говорил я много. Долго. Может, даже слегка нудно. Но записи делал не слишком длинные и брал между ними большие перерывы – потому что воровство требует тишины. Дело в том, что, проезжая мимо постройки у поселкового шлагбаума, я не выдержал, свернул на крохотную парковку у распахнутой двери и пошел проверять, что там и как, крепко сжимая в руке пистолет. Ружье висело на ремне за плечами – перекинул наискосок, что вряд ли правильно – и нещадно колотило меня прикладом по спине.

Сладковатая мерзкая вонь разложения ударила в нос еще до порога и успокоила меня. Уж лучше мертвые, чем живые. Не став никого окликать, я миновал узкий коридорчик и оказался в превращенном в офис помещении. Два стола, два компьютера, множество комнатных растений – горшки на подоконниках, на полу, на столах, свисают с потолка, оплетают обитые потемневшей вагонкой стены. Может, из‑за обилия листвы мертвеца я заметил не сразу. Раздутое тело лежало в центре почерневшего пятна крови за огромным цветущим фикусом, по рукам и ногам опутанное колючей проволокой, так глубоко врезавшейся в плоть, что я увидел ее, лишь когда присел, преодолевая брезгливость и закрывая нос предплечьем, вгляделся в ужасающие раны на заведенных за спину руках и лодыжках. Тело в обрывках одежды, ногти обломаны, зубы оскалены в застывшей усмешке… Это обратившийся, а судя по разгрому в офисе, тут было что‑то вроде нападения, и тварь оказалась побеждена и связана. В соседнюю дверь тянулся прерывистый частый след крови, я двинулся туда, вслушиваясь и стараясь не шуметь.

Еще одно тело я нашел на втором этаже, куда вела узкая неудобная лестница с шаткими перилами. Наверху еле уместились две крохотные спаленки, и на кровати в одной из них лежал скрючившийся мужик с прижатым к шее черным от крови полотенцем и изодранными руками. Мужик был раза в два крупнее меня, одет, в одной руке зажат смартфон, другая на смятых окровавленных простынях. Похоже, драка случилась между этими двумя, и этот бугай сумел справиться с тварью, но… Приподняв полотенце, я тут же выронил его и отступил на шаг. Охренеть там рана… глубокая, с рваными краями, и в ней будто не хватает солидного куска.