Лёля замерла на пороге, когда увидела эту картину.

— Вы... вы это всё сами? — спросила она, не веря своим глазам.

Алексей обернулся. На нём была не форменная капитанская одежда, а простая белая рубашка с закатанными рукавами, и без кителя он выглядел моложе, почти мальчишкой. В руках он держал бутылку белого вина.

— Помогал стюард, — признался он с лёгким смущением. — Но свечи ставил сам. Боялся, что поставят криво.

Лёля рассмеялась — искренне, легко, впервые за весь день. На ней было нежно-голубое платье, которое Ирина выбрала из её скромного гардероба, волосы струились по плечам, и в ушах покачивались маленькие серебряные сережки.

— Вы выглядите... — Алексей запнулся, подбирая слова, и Лёля увидела, как его серые глаза потеплели. — Вы выглядите так, будто сошли с обложки.

— Капитан, вы меня смущаете, — улыбнулась она, проходя к столику.

— Алексей, — поправил он. — Сегодня я не капитан. Просто мужчина, который пригласил прекрасную девушку на ужин.

Он отодвинул для неё стул, и Лёля села, чувствуя, как напряжение последних дней начинает понемногу отпускать. Здесь, на мостике, высоко над океаном, в окружении звёзд и свечей, всё казалось далеким: утренний скандал с Натальей, напряжённый обед, Олег с его чёрными глазами, которые преследовали её даже во сне.

— Расскажите о себе, — попросил Алексей, разливая вино по бокалам. — Я знаю, что вы учитесь на переводчика, поёте, работаете на лайнере летом. Но это факты. А я хочу узнать, какая вы на самом деле.

Лёля взяла бокал, сделала глоток. Вино было лёгким, с фруктовыми нотками, и оно сразу согрело.

— Я, наверное, довольно скучная, — сказала она, задумавшись. — Учусь, работаю, тренируюсь. Иногда пою для души. Из приключений — только это плавание.

— Не может быть, — покачал головой Алексей. — Девушка, которая в двадцать два года говорит на трёх языках как на родных, не может быть скучной. Как вы их выучили?

— Английский — школа, репетиторы, всё как у всех, — Лёля откинулась на спинку стула, чувствуя, как приятно расслабляется тело. — Французский — бабушка была учительницей французского, она со мной занималась с детства. А испанский... в испанский я влюбилась в универе. Просто услышала однажды песню и поняла, что хочу понимать эти слова. Так и выучила.

— Песню? — Алексей поднял бровь. — Ту самую, которую вы пели?

— Ту самую, — кивнула Лёля, и её щёки порозовели. — Глупо, наверное.

— Гениально, — поправил он. — Любовь — лучший учитель. Я тоже однажды выучил английский, потому что хотел читать морские романы в оригинале. Капитанская романтика.

— И как, помогает? — улыбнулась Лёля.

— До сих пор перечитываю «Моби Дика» раз в год, — признался он. — Но теперь уже на русском. Честно признаю, что мой английский лучше всего работает в порту, когда нужно объяснить, куда поставить контейнеры.

Они рассмеялись. Лёля поймала себя на том, что смеётся легко, беззаботно, как не смеялась уже несколько дней.

— А как вы стали капитаном? — спросила она. — Это же не просто работа, это призвание.

Алексей задумался, крутя в пальцах бокал.

— Отец был моряком, — сказал он. — Я вырос в портовом городе, с детства знал, что буду ходить по воде. Поступил в мореходку, потом академию. Долго шёл к капитанской фуражке. И вот уже пять лет вожу этот лайнер. — Он помолчал. — Иногда думаю, что пора остановиться, осесть на берегу. Но потом выхожу в океан и понимаю: не могу. Это моя стихия.

— Я понимаю, — тихо сказала Лёля. — У меня так с языками. Иногда думаю: зачем мне столько? Но потом слышу, как кто-то говорит по-испански, или читаю стихи на французском, и понимаю, что без этого не могу. Это как дышать.

Алексей смотрел на неё, и в его серых глазах было что-то тёплое, спокойное.

— Вы удивительная, — сказал он. — Знаете это?

— Комплименты, капитан, — усмехнулась Лёля, делая ещё глоток. — Вы меня испортите.

— Алексей, — снова поправил он. — И я не льщу. Я говорю правду. Вы умная, талантливая, красивая. И при этом остаётесь собой. Это редкость.

Лёля опустила глаза, чувствуя, как приятное тепло разливается в груди. С Алексеем было легко. Не нужно было ничего доказывать, не нужно было бояться, что слово, сказанное не так, вызовет бурю. Он был как спокойная гавань — надёжный, тёплый, безопасный.

Они ели, пили вино, смеялись над его историями о нелепых пассажирах и её забавных случаях из жизни переводчика. Алексей рассказывал о том, как однажды пьяный миллионер пытался купить лайнер, а Лёля — о том, как испанский турист полгода присылал ей письма с предложением руки и сердца после того, как она перевела ему меню.

— И что вы ответили? — спросил Алексей.

— Написала, что не готова к замужеству с мужчиной, который не отличает паэлью от ризотто, — серьёзно сказала Лёля.

Они рассмеялись так громко, что Лёля испугалась, не услышит ли кто-нибудь из команды.

К концу ужина она чувствовала себя совершенно расслабленной. Вино сделало своё дело — мысли текли медленно, тело было лёгким, и все тревоги последних дней казались далёкими, почти нереальными. Она даже не думала об Олеге. Совсем.

— Лёля, — Алексей отставил бокал и посмотрел на неё серьёзно. — Я хочу сказать вам кое-что. Не хочу, чтобы вы неправильно поняли, но...

— Говорите, — улыбнулась она, чувствуя, что ей всё равно, что он скажет. Сегодняшний вечер был слишком хорош, чтобы его испортить.

— Вы мне очень нравитесь, — сказал он, и в его серых глазах появилась та самая мальчишеская робость, которую Лёля заметила ещё в первый вечер. — Не как сотрудница. Как девушка. И я понимаю, что у вас, возможно, есть кто-то другой... или что-то другое... но я хотел, чтобы вы знали. Если вы когда-нибудь захотите повторить этот вечер, я буду счастлив.

Лёля посмотрела на него. В его словах не было напора, не было собственнических ноток. Только искренность и какая-то трогательная неуверенность, которая так не вязалась с его статусом капитана.

— Спасибо, — сказала она мягко. — Этот вечер был прекрасным. Я давно так не смеялась. И если вы пригласите меня ещё раз... я, наверное, соглашусь.

Алексей выдохнул, будто с плеч упала гора, и улыбнулся.

— Тогда я буду ждать, — сказал он.

---

Олег не находил себе места.

После разговора с Лёлей в коридоре он заперся в каюте, но выдержал там не больше часа. Наталья, которая всё ещё дулась, сидела на кровати и делала вид, что читает книгу. Он не сказал ей ни слова, просто схватил спортивную сумку и вышел.

В тренажёрном зале он колотил грушу до тех пор, пока с рук не содралась кожа, а груша не начала раскачиваться так, будто её пытались вырвать с корнем. Потом перешёл на штангу. Потом на гантели. Он работал, как одержимый, загоняя мышцы до предела, до судорог, лишь бы не думать.

Не думать о том, что Лёля сейчас ужинает с этим чёртовым капитаном.

Не думать о том, как она улыбается ему.

Не думать о том, что, возможно, она уже забыла о том, что произошло между ними сегодня утром.

Но мысли возвращались. Он видел её лицо, когда она сказала: «С тобой я чувствую, что тону». Он слышал её голос, когда она призналась, что боится его. И он знал, что она права. Он был опасен. Для неё. Для себя. Для всего, что между ними могло бы случиться.

Но он не мог остановиться.

После тренажёрного зала он принял душ, переоделся и вышел на палубу. На ужин он не пошёл — знал, что если сядет за стол с французами и Натальей, то сорвётся. Вместо этого он бродил по коридорам, смотрел на лунную дорожку и чувствовал, как ревность выжигает его изнутри.

Он ждал.

Ждал, когда Лёля вернётся в каюту. Ждал, чтобы увидеть её, чтобы убедиться, что этот капитан не перешёл границ. Ждал, чтобы сказать ей... что? Он не знал. Знал только, что не может уснуть, не увидев её.

Он стоял в конце коридора, у поворота, где его не было видно, но откуда открывался вид на дверь её каюты. Ждал.

Через час, показавшийся ему вечностью, он услышал шаги.