— Ты похож на неё. Глазами. Упрямством.

— Последнее могло прийти от отца.

Рейнар усмехнулся, но взгляд остался печальным.

— Отца почти не бывало дома. Государственные дела, поездки, заседания. Он любил мать, однако всегда считал, что времени ещё много. После её смерти стал ещё больше работать. Наверное, так было легче, чем жить в комнатах, где всё напоминало о ней.

— А ты?

— Я остался с Алариком. Мне было девять. Дядя не умел утешать, поэтому отвёз меня в горы и научил стрелять. В первый день я промахнулся двенадцать раз. На второй попал в его шляпу. Он улыбнулся воспоминанию. Я накрыла его руку своей.

— Ты сказал, что Аларик видел твои приступы с самого начала. Они появились после смерти матери?

Улыбка исчезла. Рейнар перевернул ладонь и переплёл наши пальцы.

— Позже. В двадцать лет.

— Девять лет назад.

— Да.

Я вспомнила слова Аларика: девять лет не удавалось всему королевству. Теперь цифра обрела другой смысл.

— Что случилось днвять лет назад?

Рейнар долго молчал. В общей зале закончили одну мелодию и начали другую. Кто-то громко потребовал ещё эля. Скрипнула дверь кухни.

— Я совершил поступок, за который пришлось платить, — наконец сказал он.

— Какой?

— Элиза…

В его голосе прозвучала просьба не продолжать. Прежде она рассердила бы меня. Теперь я видела, как тяжело ему сидеть спокойно, как большой палец снова и снова касается моего кольца. Наши спальни находились рядом и соединялись небольшой гостиной. Рейнар проводил меня до двери, осмотрел комнату, проверил замок на окне и заглянул за ширму.

— Ты ищешь убийцу под кроватью? — спросила я.

— Под кроватью слишком пыльно. Уважающий себя убийца выберет шкаф.

Он открыл шкаф. Там висели мои дорожные платья, а на нижней полке стоял запертый ларец с украшениями. Убедившись, что окно закрыто, огонь в камине прикрыт решёткой, а вещи доставили без повреждений, Рейнар наконец оставил свой осмотр.

— Теперь ты убедился, что в комнате безопасно? — спросила я.

— Насколько это возможно в чужом доме.

— Даже поцеловать невесту перед сном?

Я обняла его за шею.

— Только один раз.

— Это неоправданно строгий предел.

— Тогда ни одного.

Рейнар поцеловал меня, не продолжая торг. Один раз оказался долгим. Когда он отстранился, мне пришлось держаться за его плечи, чтобы вспомнить, где находится пол.

— Спокойной ночи, — сказал он, поглаживая щёку.

— Спокойной ночи.

Рейнар ушёл в соседнюю спальню. Дверь в маленькую гостиную оставил приоткрытой.

Клара помогла мне раздеться, заплела волосы и легла в комнате за стеной. Я погасила свечи, устроилась под тяжёлым одеялом и слушала звуки постоялого двора. Внизу смеялись, во дворе ржали лошади, по коридору прошёл часовой.

Сон пришёл не сразу. Мне снилась столица, хотя я никогда её не видела. Бесконечные коридоры, двери с волчьими гербами и толпа людей, кланявшихся Рейнару. Я шла за ним, звала по имени, но он не оборачивался. Между нами вырастал трон, высокий и чёрный, а над ним качалась корона. Проснулась я ещё до рассвета. В соседней комнате кто-то тяжело дышал.

Рейнар

Холод начался в груди.

Сначала едва заметно, словно я вдохнул морозный воздух. Потом глубже. Он растекался под рёбрами, сковывал сердце, поднимался к горлу и медленно превращал каждый вдох в работу. Я сел на краю постели, опустил ноги на пол и прижал ладонь к груди.

В Эшворте приступы почти исчезли. Рядом с Элизой сердце билось живее, тело согревалось от одного прикосновения, а зверь внутри затихал, узнав ту, к которой стремился. Я позволил себе поверить, что времени стало больше.

Глупо.

Проклятие не исчезло. Оно лишь отступило, выжидая.

На столе догорала свеча. За стеной спала Элиза. Нас разделяли гостиная, две двери и несколько шагов. Я мог позвать её. Достаточно произнести имя, и она пришла бы, положила ладонь на грудь, прогнала холод своим теплом.

Именно поэтому я молчал.

Она уже спасла меня от медведя. Не должна была каждую ночь спасать ещё и от собственной судьбы.

Я подошёл к умывальному столику и плеснул в лицо холодной водой. Стало хуже. Пальцы онемели, вода пролилась на рубашку, дыхание сорвалось.

Тридцать.

До дня рождения оставалось меньше четырёх месяцев.

Девять лет назад Фея Роз назвала срок и условие. Полюбить самому. Быть любимым не за внешность, кровь, положение и обещание короны. Пожертвовать жизнью, не рассчитывая на награду. Тогда я счёл её слова издевательством. В двадцать лет смерть в тридцать казалась далёкой, а любовь — простой задачей для мужчины, перед которым открывались любые двери.

Первые годы я искал. Потом проверял. Затем начал презирать женщин за то, что они отвечали именно на те соблазны, которые я сам перед ними раскладывал.

Элиза отказалась от драгоценностей. Спорила с моими приказами. Полюбила человека, считавшегося обычным дворянином, и согласилась стать его женой, не зная о престоле. Но если сейчас открыть правду о проклятии, всё изменится. Каждый её поцелуй станет лекарством. Каждое прикосновение — обязанностью. Она останется, потому что уход убьёт меня.

Я не хотел такой любви.

Лучше умереть свободно выбранным мужем, чем жить рядом с женщиной, удержанной страхом моей смерти. За дверью скрипнула половица.

Я успел выпрямиться, но не убрать руку от груди. Элиза вошла босая, в белой ночной рубашке и накинутом поверх шерстяном халате. Распущенная коса лежала на плече. Глаза после сна казались тёмными и встревоженными.

— У тебя снова приступ. Ты едва дышишь.

Она пересекла комнату и положила ладонь поверх моей. Тепло ударило сразу. Сердце болезненно сжалось, затем сделало полный сильный толчок. Холод отступил от рёбер, пальцы начали чувствовать.

Я закрыл глаза.

— Почему не позвал? — спросила Элиза.

— Ты спала.

— Поэтому решил замёрзнуть тихо, чтобы не нарушать мой отдых? Это самая глупая забота, какую мне оказывали.

Она заставила меня сесть, принесла одеяло и укутала плечи. Потом растёрла ладони, проверила пульс и приложила пальцы к шее. Я смотрел на склонённую голову, ресницы, отбрасывавшие тени на щёки, и хотел рассказать всё.

Сейчас.

О фее, розах, звере, сроке и причине, по которой один её поцелуй способен вернуть меня к жизни. О том, что Аларик видел первые приступы и знает день моей смерти. О женщинах, которых я искал и отвергал. О том, как низко опустился, пытаясь превратить любовь в испытание.

— Элиза…

Она подняла взгляд. Я увидел страх. Не отвращение и не жалость. Пока только страх за меня. Но достаточно было нескольких слов, чтобы он стал постоянным. Чтобы каждое утро она начинала с подсчёта моих вдохов.

— Что?

— Ты замёрзнешь. Ложись под одеяло.

Слабость. Простая и недостойная. Элиза прищурилась. Она убрала руки. Холод не вернулся, но потеря прикосновения оказалась почти такой же болезненной. Элиза долго смотрела на меня, затем неожиданно вздохнула и забралась под одеяло.

— Что ты делаешь?

— У меня слишком мягкая перина, на таких обычно сняться ужасные сны.

Я лёг рядом с ней. Элиза положила ладонь мне на грудь, прямо поверх сердца. Ритм сразу стал спокойнее. Через несколько минут её голова склонилась, дыхание выровнялось. Она уснула, охраняя меня. Я накрыл её руку своей и долго смотрел на неё.

До столицы оставалось два дня.

Элиза

Утром я проснулась рядом с Рейнаром. Моя ладонь оставалась на его груди, его рука лежала поверх моей. Под пальцами билось тёплое сердце.

Рейнар не спал.

— Доброе утро, — сказал он.

Голос звучал слишком бодро для человека, который ночью едва дышал.

— Как давно ты проснулся?

— Достаточно давно, чтобы понять: твоя коса умеет душить.

Я поспешно откинула волосы.

— Почему не разбудил?

— Боялся, что уйдёшь.

Он произнёс это с улыбкой, но я услышала правду. Рейнар всё ещё ожидал потери даже после помолвки. Я приподнялась и поцеловала его сама. Без ночной тревоги и дорожной игры. Просто чтобы утром первым ощущением для него стало не одиночество.