Они смотрели друг на друга ещё несколько мгновений. Потом Седрик коснулся каблуками боков жеребца и проехал мимо. Один егерь обернулся на Рейнара, другой — на меня. Молодой слуга с ружьём смотрел только в землю.

Я дождалась, пока всадники свернут к кузнице, и забралась на телегу. Пальцы дрожали, когда я подбирала поводья.

Рейнар сел рядом.

— Не надо было вмешиваться, — сказала я, направляя Крапинку к дороге.

— Он намеренно причинил вам боль.

— Именно этого и добивался. Теперь он знает, что добился ещё и вашего гнева.

— Моего гнева он пока не видел.

Я повернулась к нему. Рейнар смотрел назад, туда, где зелёные камзолы исчезли среди домов. Лицо было спокойным, однако пальцы на краю скамьи сжались так сильно, что побелели костяшки.

— Это мои земли, мой дом и моя беда, — сказала я. — Я не просила ссориться за меня.

— Вы вообще редко о чём-то просите.

— Это не даёт вам права решать самому.

— Нет, — согласился он неожиданно. — Не даёт.

Слова прозвучали без насмешки. Он разжал пальцы и отвернулся от деревни.

— Но я не стану молчать, когда мужчина использует смерть вашей матери как оружие. Даже если это разумнее.

Я не нашла ответа. Злость ещё жила во мне, но рядом с нею возникло другое чувство — тёплое и опасное. Никто прежде не вставал рядом так просто, не ожидая согласия, благодарности или платы. Маменька защищала меня, потому что была матерью. Рейнар не был мне никем.

И всё же защитил.

Обратную дорогу мы проехали почти молча. Крапинка шагала медленно, телега покачивалась, за деревьями собирались вечерние тучи. Наши плечи снова соприкасались на ухабах. Теперь я не отодвигалась.

У самого леса Рейнар спросил:

— Почему вы отказали Харроу?

— Вы слышали ответ. Я не хочу за него замуж.

— Это причина. Не объяснение.

Я долго смотрела на дорогу. Рассказывать ему о наследстве Розвудов было нельзя. О подозрительной настойчивости Седрика — опасно. Но существовала правда, не связанная с тайнами.

— Потому что рядом с ним я всё время должна становиться меньше, — сказала я. — Тише говорить, меньше знать, не спорить, не лечить тех, кого он считает недостойными. Он обещает мне большой дом, слуг и уважение. Но в этом доме Элизе Мур не останется места. Будет только жена сэра Седрика, которой позволено то, что нравится мужу.

Рейнар слушал, не перебивая.

— Возможно, он считает, что заботится о вас.

— Возможно. От клетки не становится легче, если человек украсил её из заботы.

Он медленно кивнул.

— Я запомню.

— Зачем?

— Потому что иногда мне тоже кажется, будто я лучше других знаю, что им нужно.

Я вспомнила его ночной приказ уйти в деревню, дневные расспросы и то, как он без разрешения укрепил мои окна. Потом — его ответ возле комнаты для больных.

— По крайней мере, вы это замечаете.

— Обычно слишком поздно.

— Тогда старайтесь замечать быстрее.

Рейнар тихо рассмеялся.

— Ваши советы становятся всё дороже.

— За этот возьму починенную крышу.

— Вы отказались от золота.

— От золота отказалась. Работать вам никто не запрещал.

— Значит, завтра крыша.

— Завтра посмотрим на погоду.

— И на мои раны?

В его голос снова вернулась знакомая насмешка. Я почувствовала, как начинают теплеть щёки, и сердито дёрнула поводья.

— Если будете вести себя прилично.

— Боюсь, тогда вы никогда их не увидите.

Крапинка недовольно фыркнула. Рейнар улыбнулся, глядя на дорогу, а я притворилась, что чрезвычайно занята управлением самой спокойной лошадью в графстве.

Когда мы добрались до дома, возле изгороди не было новых следов. Всё выглядело мирно: под навесом лежали наколотые дрова, на окнах блестели новые засовы, из трубы поднимался тонкий дым. Рыжка выскочила навстречу и принялась носиться вокруг телеги.

Я спустилась на землю. Рейнар подал мне руку, хотя высота была такой, что я прекрасно справилась бы сама. Несколько мгновений я смотрела на его ладонь — большую, покрытую мозолями и мелкими свежими царапинами от работы.

Потом вложила в неё свою. Он помог мне сойти, не притянул ближе и сразу отпустил. Но это короткое прикосновение снова отозвалось внутри теплом.

Пока мы разгружали покупки, я поймала себя на странной мысли: Седрик увидел сегодня не больного и не случайного охотника. Он увидел мужчину в моём доме, мужчину рядом со мной — и это ему не понравилось.

Мне следовало испугаться. Я и испугалась. Только страх оказался не единственным чувством, которое я привезла из деревни.

Поздно вечером, когда Рейнар ушёл проверить ставни, я остановилась возле сложенной поленницы. Провела ладонью по светлому срезу одного полена и вспомнила блеск солнца на его плечах, точное движение топора и собственное нелепое желание прикоснуться.

Потом услышала шаги и поспешно отдёрнула руку.

— Что-то не так? — спросил Рейнар, появляясь из-за угла.

— Всё хорошо. Проверяла, сухие ли дрова.

Он посмотрел на ясное небо, потом на накрытую поленницу. В его глазах медленно появилось веселье.

— И каков результат?

— Сухие.

— Я рад.

Он прошёл мимо, не добавив ни слова. Только возле двери оглянулся, и мне показалось, что улыбку он скрыть не успел. Я осталась у поленницы, пылая от смущения и досады. Маменька была права: смотреть следовало на поступки, а не на плечи. Но она ни разу не предупредила, насколько трудно думать о поступках, если плечи всё время оказываются рядом.

Глава 5. Чужие следы

Наутро Рейнар полез на крышу.

С погодой мы уже посмотрели: небо оставалось ясным, ветер дул с востока, а над дальними холмами не было ни одной тучи. На раны тоже посмотрели. От медвежьих когтей сохранились три розовые полосы, стянутые молодой кожей. Ещё два дня назад я могла вложить палец в самую глубокую из них. Теперь прикосновение не причиняло ему боли.

Ни один человек не должен был выздоравливать так быстро.

Я промолчала. За последние дни вокруг Рейнара накопилось столько вопросов, что ещё один уже ничего не менял. Если начать задавать их все, он либо снова соврёт, либо уйдёт. Второе пугало меня сильнее, чем следовало.

Поэтому я дала ему молоток, поднялась следом по лестнице и велела не наступать на сгнившую поперечину.

— Вчера вы требовали от меня сидеть в телеге и не вмешиваться, — напомнил Рейнар, устраиваясь на краю крыши. — Сегодня сами полезли наверх.

— Это мой дом.

— А значит, падать с него вам позволено?

— С чего вы взяли, что я собираюсь падать.

— Я тоже не собирался встречать медведя.

— По вашему рассказу, встреча вообще была его замыслом.

Рейнар посмотрел на меня, затем на прогнувшуюся доску у моих ног и протянул руку.

— Держитесь.

— Я стою устойчиво.

— Элиза.

В его голосе не было приказа, только терпение человека, который заранее знает исход спора. Я вложила ладонь в его руку и переступила через опасное место. Пальцы Рейнара сомкнулись крепко, а большой палец на короткое мгновение провёл по внутренней стороне моего запястья. Возможно, случайно, возможно, нет. Сердце тут же забыло, что мы находимся на крыше, и попыталось свалиться первым.

Я высвободила руку, села возле дымохода и принялась разбирать связку новых дощечек. Рейнар ничего не сказал. Только улыбнулся едва заметно и вернулся к работе.

К полудню протекающий край был перекрыт. Мы заменили три плашки, промазали щели смесью смолы с толчёным мелом и укрепили желоб. Я подавала инструменты, Рейнар забивал гвозди. Иногда наши руки сталкивались. Каждый раз он вёл себя так, словно ничего не произошло, и это раздражало почти так же сильно, как если бы он нарочно меня дразнил.

Вчерашняя поездка в Уиткомб тоже не выходила из головы. Я вспоминала, как Рейнар ответил Седрику, как встал рядом, не спрашивая, заслуживаю ли защиты, и как потом спокойно признал моё право решать за себя. Для человека, привыкшего приказывать, это было не мелочью.