Мне хотелось плакать, но слёз не было. Только неприятная тяжесть в груди и злость на собственную глупость. Рейнар ничего мне не обещал. Я повторила это один раз. Потом второй. На третьем повторении слова окончательно потеряли смысл. За стеной не раздавалось ни звука. Глаза слипались сами собой, и я всё-таки уснула.

Глава 7. Ночь в библиотеке

Я проснулась неожиданно и будто бы от толчка.

Я лежала под пологом и слушала тишину, в которой воображение успевало создать гораздо больше, чем могло происходить на самом деле. Сесилия вошла в комнаты Рейнара. Это ещё не означало, что она осталась у него. Возможно, они разговаривали. Возможно, спорили о его исчезновении. Возможно, дверь, которую я слышала, вела вовсе не в спальню, а в коридор.

Разум предлагал одну возможность за другой, словно добросовестный торговец, пытающийся подобрать мне утешение по средствам.

Потом Сесилия рассмеялась.

Звук прошёл сквозь стену — тихий, приглушённый, слишком близкий. Следом раздался низкий голос Рейнара. Слов я не разобрала, но интонацию узнала. Так он говорил возле огня, когда хотел смягчить приказ, и у телеги, когда дразнил меня за смущение.

Мне не принадлежала ни одна из этих интонаций. Я просто успела ошибочно принять некоторые за особенные.

Я перевернулась на другой бок и натянула одеяло до ушей.

Смешно. Стена была толстой, покои — огромными. Если не прислушиваться, ничего не услышишь. Следовало закрыть глаза, вспомнить, что Рейнар свободен и что Сесилия появилась в его жизни задолго до медведя, лесного дома и подгоревшей каши.

Я закрыла глаза.

За стеной что-то упало. Сесилия коротко вскрикнула, потом снова засмеялась — уже тише. Мужской голос ответил ей. В тишине, наступившей после, послышался скрип кровати.

Я села. Сомнений больше не осталось.

Щёки горели так, словно это меня застали за чем-то неприличным. Я знала, что происходит между мужчиной и женщиной. Маменька никогда не прятала необходимые знания за сказками о цветах и пчёлах. Я помогала роженицам, принимала детей и слышала достаточно откровенных жалоб замужних женщин. Но знать вообще и слышать конкретного мужчину за стеной оказалось совершенно разными вещами. Особенно если ночью я сама лежала у него на груди.

Скрип повторился. Тихий женский стон был почти сразу заглушён — поцелуем или ладонью, я не хотела представлять. И всё равно представила.

У Рейнара были опытные руки. Я знала их силу, тепло и осторожность. Знала, как его ладонь двигалась по моей спине поверх одеяла, как пальцы переплетались с моими. Теперь эти же руки касались Сесилии без преграды из шерстяной ткани и страха.

Боль оказалась острой, почти телесной.

Я встала с кровати.

Рыжка подняла голову. В слабом свете углей её глаза блеснули жёлтым.

— Мы не обязаны это слушать, — прошептала я.

Собака зевнула. У неё не было ни ревности, ни представлений о приличиях. Однако она всё-таки поднялась, когда я надела чулки, натянула поверх рубашки платье и набросила шаль. Уходить из собственной комнаты из-за чужой любовной встречи было унизительно. Остаться и ждать окончания — ещё хуже.

Я взяла свечу, тихо открыла дверь в коридор и вышла. За спиной продолжала звучать приглушённая жизнь, не имевшая ко мне никакого отношения.

Коридор западного крыла был пуст. Ночные лампы горели через одну, оставляя между ними длинные полосы темноты. Днём Эшворт казался строгим и величественным. Ночью стал чужим лабиринтом из лестниц, галерей и закрытых дверей.

Я не знала, куда иду. Хотелось найти место, где можно просидеть до утра, не объясняя слугам, почему гостья молодого господина бродит по дому в ночном платье. Малая гостиная не подходила: от покоев Рейнара её отделяла та же стена. Парадные комнаты наверняка запирали. Оставались кухня, часовня или библиотека.

Кухню я нашла бы по запаху даже в незнакомом замке. Но там ночевали поварята и дежурные слуги. В часовне следовало молиться, а я сейчас могла предложить Создателю только несколько сердитых вопросов.

Значит, библиотека. Госпожа Марш не успела показать дорогу. Я помнила лишь книжные шкафы в малой гостиной и портретную галерею. Пришлось идти наугад. Рыжка трусила рядом, когти тихо стучали по каменному полу. На первой лестнице мы встретили лакея с подносом. Молодой человек замер, увидев меня, но быстро поклонился.

— Госпожа Мур? Вам что-нибудь нужно?

— Библиотека.

Он посмотрел на свечу, мою шаль и собаку.

— Сейчас?

— Книги после полуночи не меняют содержания.

Лакей, кажется, не нашёл возражения.

— По галерее до конца, затем вниз на один этаж. Двойные дубовые двери справа.

— Благодарю.

— Принести дрова? Там вечером не топили.

— Не нужно.

Он снова поклонился и ушёл. Возможно, через четверть часа весь нижний этаж будет знать, что деревенская гостья отправилась читать среди ночи. Это всё же лучше, чем правда.

Путь оказался длиннее, чем я ожидала. Портретная галерея тянулась через всё главное здание. В темноте лица предков казались живыми: мужчины следили за мною суровыми глазами, женщины поджимали губы, дети держали собак, которые были породистее Рыжки и вели себя достойнее.

Я замедлила шаг возле одного портрета.

Молодой Рейнар стоял рядом с креслом, в котором сидел светловолосый мужчина с короной на груди — не королевской, а герцогской, если верить старой книге о геральдике. Рейнару на портрете было лет шестнадцать. Он уже тогда был высоким, но ещё худым, с угловатыми плечами и упрямо поднятым подбородком. Рядом стояла красивая темноволосая женщина, положив ладонь ему на плечо. Его мать, вероятно.

Под рамой имелась латунная табличка, но надпись стёрлась от времени или была намеренно снята. Я подняла свечу выше. На груди женщины сиял медальон с коронованным волком.

Дом Рейнара. Его семья. Его настоящая жизнь. Глядя на юношу с портрета, трудно было представить мужчину, спавшего на полу у моего очага. Ещё труднее — человека за стеной рядом с Сесилией.

Я пошла дальше. Библиотеку выдали двери. Две высокие створки были украшены резьбой: ветви дуба, птицы и раскрытые книги. Одна дверь оказалась не заперта. За нею лежал целый мир.

Моя свеча освещала лишь ближайший круг — длинный стол, кожаные кресла, глобус и два шкафа. Дальше поднимались стеллажи высотой в два этажа. Вдоль верхней галереи тянулась резная балюстрада, к ней вели узкие винтовые лестницы. Передвижные лестницы стояли на медных колёсах. Между окнами висели карты, в дальнем конце угадывался камин.

Книг было больше, чем людей в Уиткомбе.

Я вошла и забыла на мгновение, почему пришла. У маменьки имелось сорок семь книг. Я знала каждую на ощупь, помнила пятна, вырванные страницы и запах переплётов. Здесь сорок семь томов занимали одну полку. Рядом стояли сотни таких полок: история, право, медицина, ботаника, путешествия, философия, математика. Надписи были на общем языке, латыни, французском и ещё нескольких, которых я не узнала.

Рыжка обнюхала ножку стола и улеглась на ковёр. Я поставила свечу в подсвечник, прошла между стеллажами и провела пальцами по корешкам. Тревога отступила.

Книги ничего от меня не хотели. Им было безразлично, умею ли я носить алый шёлк, красиво ли целуюсь и какое место занимаю в доме. Они открывались всякому, кто способен прочитать строки, и не меняли содержания в зависимости от происхождения читателя. Я нашла раздел медицины и вскоре перестала замечать холод.

На нижней полке стояло новое издание труда о воспалении ран. Рядом — атлас человеческого тела с цветными рисунками, настолько точными, что я долго разглядывала строение плечевого сустава. Ещё выше обнаружился сборник наблюдений столичного врача о родильной горячке. Автор предполагал, что болезнь переносят на руках сами лекари, если переходят от вскрытия умерших к роженицам, не вымывшись.

Мысль казалась очевидной и одновременно страшной. Сколько женщин погибло из-за рук, призванных помогать?