Я устроилась на ковре между стеллажами, поднесла книгу ближе к свече и принялась читать.

Через несколько глав автор сослался на более ранний труд, и я отправилась искать его по каталогу. Каталог занимал небольшой стол возле центральной колонны. На нём стояли узкие деревянные ящички с карточками, распределёнными по буквам и предметам. Система была настолько разумной, что я испытала почти личную благодарность к человеку, который её придумал.

Нужный труд обнаружился на верхней галерее. Я поднялась по винтовой лестнице, оставив свечу в защитном фонаре, и прошла вдоль балюстрады. Сверху библиотека казалась ещё огромнее. Полки расходились правильными рядами, между ними лежали островки света, а за высокими окнами ночь прижималась к стеклу.

В медицинском разделе второго яруса книги стояли вперемешку с гербариями. Один том оказался слишком большим для полки и лежал горизонтально. Я открыла его из любопытства.

Между страницами сохранились высушенные растения: лаванда, полынь, девясил, листья малины, цветы боярышника. Под каждым образцом аккуратной женской рукой были записаны место и день сбора, свойства и дозировка. Некоторые пометки спорили с печатным текстом.

«Не давать детям — вызывает сильный жар».

«При родах действует медленнее спорыньи, зато безопаснее».

«Проверено в приюте святой Анны».

Я наклонилась ближе. Записи напоминали тетради маменьки — не почерком, а привычкой не доверять книге только потому, что её написал человек с учёной степенью. На внутренней стороне обложки стояли инициалы: «Э. В.» и маленький рисунок волка.

Возможно, гербарий принадлежал матери Рейнара. Женщине с портрета.

Я отнесла том к столу и положила рядом с медицинским трактатом. Если госпожа Марш разрешит, днём можно будет расспросить, кто делал пометки. Впервые Эшворт показался не только домом Рейнара и Сесилии. Здесь когда-то жила женщина, собиравшая травы, спорившая с врачами и помогавшая в приюте. След её руки сохранился на странице, как след маменьки — в моих книгах.

Рядом с гербариями стояли хозяйственные журналы. В одном записывали расходы кухни за сорок лет: сколько муки уходило зимой, когда солили окорока, в каком году яблоки погубил ранний мороз. Между строгими столбцами попадались рецепты. Повар, ведший книгу, не признавал точных мер и писал:«взять масла с добрый орех», «вина сколько тесто примет», «корицы не жалеть, если господа не видят счёта».

Я улыбнулась и переписала рецепт миндального пирога с грушами. Внизу страницы другой рукой было добавлено:«Молодой господин съел начинку до того, как пирог отправили в печь. В следующий раз поставить лакея у двери».

Дата стояла шестнадцатилетней давности.

Значит, Рейнару тогда было около тринадцати. Я представила серьёзного мальчика с портрета, тайком ворующего сладкий миндаль, и образ не пожелал соединяться с мужчиной, отвечавшим на поцелуй леди Вейн.

Глупое сердце снова нашло способ причинить себе боль даже среди кухонных счетов.

Я закрыла журнал и вернулась к лекарствам.

Страница за страницей возвращали мне способность дышать. Вместо Сесилии существовали наблюдения, даты и случаи. Вместо скрипа кровати — рассуждения о чистом белье, кипячёной воде и проветривании. Я нашла лист бумаги и стала выписывать главное, чтобы потом сравнить с тетрадями маменьки.

Время прошло незаметно.

Свеча оплыла. Ноги замёрзли, спина устала. Я всё-таки поднялась и нашла камин. Дрова лежали в корзине, трут и кресало — на полке. Лакей предлагал помощь не зря: камин оказался большим, тяга капризной, а поленья сырыми. После нескольких попыток огонь всё же занялся.

Я передвинула кресло ближе, взяла вторую книгу и укрыла колени шалью.

В доме давно стихли шаги. Ни часов, ни колокола я не слышала. Только ветер касался высоких окон, а где-то в стенах потрескивало старое дерево.

Любовники тоже, должно быть, уснули. Мысль вернулась без приглашения. Теперь она болела тупее, но глубже.

Я пыталась понять, что именно меня ранило. Не сам поступок Рейнара — он не давал обета верности. Не Сесилия — она даже не знала, что в лесном доме между нами возникла хрупкая близость. Возможно, дело было в том, как быстро всё это оказалось ничтожным. Для меня ночь у огня стала событием, которое я перебирала в памяти. Для него, вероятно, всего лишь добротой к напуганной женщине.

Утром он вернулся в собственный мир и продолжил жизнь с того места, где она остановилась. А я по глупости решила, что тоже получила в ней место. На глаза навернулись слёзы. Я сердито вытерла их краем шали. Плакать из-за мужчины, которого знала меньше двух недель, было унизительно. Плакать в его библиотеке — почти расточительно: столько книг вокруг, а я тратила зрение на Сесилию.

Я снова открыла медицинский трактат.

Строки расплывались.

— Глупая, — сказала я себе шёпотом.

Рыжка подняла голову, подошла и положила морду мне на колени.

— Нет, не ты.

Она вздохнула и закрыла глаза. Я гладила рыжую шерсть, пока слёзы не прекратились.

Спать не собиралась. Хотела дождаться рассвета, вернуться в комнаты прежде, чем поднимутся слуги, умыться и сделать вид, будто ночь прошла спокойно. Но кресло было глубоким, огонь — тёплым, а усталость последних дней накопилась тяжелее любого сундука. Я прочитала ещё две страницы.Потом текст исчез.

Проснулась от мужского голоса.

— Элиза.

Сначала я не поняла, где нахожусь. Над головой темнели книжные полки, возле лица пахло шерстью, кожей и знакомым лесным дымом. На плечах лежал тяжёлый мужской камзол.

Рейнар стоял перед креслом. Он был одет небрежно: рубашка застёгнута не на все пуговицы, шейный платок отсутствовал, волосы падали на лоб. На лице лежала такая ярость, что я мгновенно проснулась.

— Что случилось?

— Это я хотел спросить.

Голос звучал тихо и опасно. Позади него стояли Гидеон, госпожа Марш и двое лакеев с фонарями. Все выглядели так, будто не спали половину ночи. Клара прижимала к груди мою зимнюю накидку. Увидев, что я открыла глаза, девушка облегчённо выдохнула.

За окнами только начинало светать.

— Почему вы все здесь? — спросила я.

Рейнар несколько мгновений смотрел на меня, словно вопрос показался невероятным.

— Потому что ваша постель пуста, накидка осталась в комнате, а дверь в коридор не заперта.

— Я ушла читать.

— Ночью.

— Книги доступны и ночью.

Он сжал челюсть. За его спиной Гидеон отвёл взгляд, вероятно, пряча улыбку или раздражение.

— Мы обыскали дом, парк и берег озера, — продолжил Рейнар. — Конюхи проверяют дорогу. Стража поднята.

Я посмотрела на людей с фонарями. Теперь стало понятно, почему все так измучены.

— Простите, — сказала я госпоже Марш. — Я не думала, что меня станут искать.

Экономка открыла рот, но Рейнар ответил первым:

— После нападения в вашем доме и покушения на меня вы не думали, что исчезновение из запертой спальни кого-нибудь встревожит?

Стыд сменился раздражением.

— Я не исчезла. Прошла по коридору в библиотеку.

— Никому не сказав.

— Не хотела будить слуг из-за желания почитать.

— Лакей видел вас. Решил, что вы вернулись в комнаты через час.

— Значит, хотя бы один человек знал, где я.

— Знал, где вы были несколько часов назад.

Он говорил резко, но за гневом теперь проступало другое. Под глазами темнели круги, на виске пульсировала жилка, руки были сжаты. Рейнар испугался. Не рассердился из-за нарушенного порядка — действительно боялся, что со мной что-то случилось.

Это знание согрело и тут же причинило новую боль. Ночью он делил постель с Сесилией. Под утро искал меня. В его мире обе вещи, очевидно, не противоречили друг другу.

Я сняла камзол с плеч.

— Его положили вы?

— Здесь холодно.

Ответ прозвучал грубее, чем требовалось. Он забрал одежду и надел, будто пожалел о проявленной заботе.

— Я вернусь в комнаты, — сказала я.

Клара подбежала с накидкой. Рейнар протянул руку, помогая подняться, но я оперлась о кресло. Ноги затекли, перед глазами на мгновение потемнело. Он всё-таки схватил меня за локоть.