Но в тот миг она сама держала меня и не отступала. Хрупкое позволение опьянило сильнее вина. Я углубил поцелуй, притянул её ближе и забыл о снеге. Прикосновение Элизы прогнало холод, годами живший под рёбрами. Я не сразу это понял — лишь почувствовал, что могу дышать свободно, что сердце бьётся без привычной ледяной тяжести и что впервые за девять лет тело принадлежит только мне.

Потом она упёрлась ладонями мне в грудь. Я отпустил сразу. Пощёчина была заслуженной. Щека загорелась, но эта боль показалась почти облегчением. Элиза не позволила одному поцелую стереть всё, что я сделал. Не превратилась в ещё одну женщину, готовую простить жестокость за минуту желания. Она снова оказалась сильнее меня. Хуже пощёчины были слова.

Элиза сравнила меня с Седриком и Мерсером. Я хотел возразить, ведь никогда не принудил бы её к браку и остановился бы при первом отказе. Но различия, которыми я собирался оправдаться, ничего не меняли. Каждый из нас решил, что лучше знает, что ей нужно. Один применил силу. Другой — доброту, за которую ожидал награды. Я пользовался властью, ревностью и умением ранить.

«Вы хотите, чтобы кто-то увидел вашу душу, но сами показываете её маленькими кусками и наказываете, если человек не угадывает остальное».

Ни одна женщина прежде не говорила со мной так. Одни хотели принца, другие — мужчину, третьи мечтали победить проклятие, о котором слышали лишь красивую часть. Я испытывал их, дразнил, заставлял выбирать между мной и богатством, а затем с торжеством обнаруживал именно то, что заранее решил найти.

Элизу я тоже поставил перед судом, не объяснив обвинения. И всё же она сказала «любить». Я услышал. Разумеется, услышал. Волк внутри меня услышал ещё раньше и рвался вперёд, требуя схватить женщину, повторить поцелуй, добиться остальной правды. Но впервые желание получить ответ показалось менее важным, чем её право не давать его.

Когда Элиза попыталась идти и нога подломилась, сердце снова сорвалось. Подхватив её, я почувствовал, насколько она холодная и лёгкая. Слишком лёгкая для женщины, которая таскала воду, работала в лазарете и однажды почти втащила меня в дом. Под плащом дрожали плечи, дыхание было неглубоким, на щеке осталась грязная полоса.

Она потребовала поставить. Я не смог.

Не из желания снова решить за неё. Просто руки отказывались разжиматься. Ещё час назад я представлял, как найду это тело безжизненным под снегом. Теперь Элиза была у меня на руках, тёплая, сердитая, живая, и я готов был нести её до самого Эшворта, до столицы, до края королевства — куда угодно, лишь бы продолжать чувствовать удары сердца у своей груди.

Она назвала меня невозможным человеком и заявила, что ненавидит. Я заслужил и это.

В карете было ещё хуже. Овчина сползала с её плеч, колено распухало, ресницы слиплись от растаявшего снега. Я несколько раз поднимал руку, чтобы поправить мех, и останавливался. После всего случившегося даже забота могла стать новым вторжением. Приходилось сидеть напротив, слушать её дыхание и ждать, пока сама попросит. Элиза не попросила.

У входа в Эшворт она едва держалась на ногах. Потом Сесилия назвала её беглянкой и дамской обидой. Я увидел, как Элиза побледнела, и понял: ещё одного удара сегодня не будет. Ни от Сесилии, ни от меня, ни от кого в этом доме. Если ради этого требовалось выставить женщину, делившую со мной семь лет, следовало сделать давно.

Когда я поднял Элизу на руки перед слугами, она возмутилась. Шёпот вокруг не имел значения. Завтра половина графства могла обсуждать, почему хозяин Эшворта босиком принёс лесную лекарку из зимнего леса. Мне было безразлично. Её тело снова оказалось у моей груди, рука обвила шею, а лицо на мгновение приблизилось так, что я почувствовал дыхание на коже.

Я хотел нести медленнее. Хотел, чтобы лестница никогда не заканчивалась. И одновременно мечтал скорее передать её Кларе, потому что боялся снова забыть: объятия, которых женщина не выбирала, не становятся менее властными от нежности.

У двери голубой спальни пришлось отпустить. Я дождался горничную, пообещал выслушать утром и ушёл в свои комнаты. Сделал всё правильно — слишком поздно и потому без права гордиться.

Смежная дверь была закрыта. Та самая, через которую Элиза однажды пришла ко мне с отчётом и распущенными волосами. Та, которую оставила открытой после нашего поцелуя. Теперь между нами снова стояло дерево, замок и её решение.

Я подошёл и положил ладонь на створку.

За стеной двигались люди. Клара ставила ванну, госпожа Марш отдавала распоряжения, сестра Агнес ругала больную за ушиб. Я слышал всё. Воду, звон посуды, тихое поскуливание Рыжки. Один раз Элиза рассмеялась — слабо, но по-настоящему, — и напряжение в груди немного отпустило.

Можно было войти через коридор. Я имел ключи от каждой комнаты Эшворта. Мог спросить о ноге, лично убедиться, что она поела, потребовать врача и назвать всё это заботой. Я остался за дверью.

Слуги ушли далеко за полночь. Клара погасила свечи. Рыжка несколько раз прошлась по комнате и улеглась возле кровати. Дыхание Элизы постепенно стало глубоким и ровным. Только тогда я понял, что всё ещё стою, прижав ладонь к дереву.

Ноги не устали. После превращения тело быстро восстанавливалось, снег не оставил даже красных следов. Усталость была другой. Девять лет я считал себя обречённым человеком и потому позволял себе обращаться с чужими чувствами так, словно мой страх важнее их боли. Сегодня Элиза едва не исчезла из моей жизни не из-за феи, дяди или приближающегося срока. Из-за меня.

За дверью спала женщина, которуюя любил .

Признание пришло без торжественной ясности. Я просто больше не смог назвать чувство иначе. Не желание. Не благодарность за спасение. Не надежда избавиться от проклятия. Если бы Элиза утром уехала и этим обрекла меня на смерть, я всё равно хотел, чтобы она уехала свободной и больше никогда не плакала из-за моих слов.

Вот что оказалось любовью. Не право удержать. Готовность открыть ворота собственными руками. Я простоял возле смежной двери до рассвета. Иногда убирал ладонь, отходил к камину, но через несколько минут возвращался, прислушиваясь к дыханию. Один раз половица скрипнула. Элиза за стеной пошевелилась, и я замер, боясь разбудить. Хотел постучать, попросить разрешения войти и сказать всё сразу. Не стал.

Она просила оставить одну. Теперь даже моё раскаяние должно было подождать.

Перед рассветом холод под рёбрами вернулся. После её прикосновений у озера он почти исчез, но теперь медленно сжимал сердце, напоминая о времени. Я опёрся лбом о дверь и переждал. Боль была слабее обычной. За тонким деревом Элиза дышала во сне, и одного этого почему-то хватало, чтобы лёд не сомкнулся до конца.

Я не знал, сколько ночей мне осталось. Не знал, откроет ли она когда-нибудь эту дверь и сможет ли простить. Но впервые за девять лет вопрос о собственной жизни оказался не главным.

Главным было не сломать то, что она однажды, возможно, решит открыть сама.

Глава 12. Цена возвращения

Вернуться оказалось легче, чем остаться. До голубой спальни меня донесли, раздели и уложили в горячую воду прежде, чем я успела снова возмутиться. Госпожа Марш распоряжалась слугами с той особенной суровостью, за которой прятался пережитый страх. Клара плакала, подливала воду, ругала меня за промокшие чулки и тут же просила прощения за каждое резкое слово. Сестра Агнес прибежала из лазарета в шерстяной накидке поверх ночной рубашки, осмотрела ушибленное колено и объявила, что кость цела, связки растянуты, а голова у больной отсутствовала ещё до падения.

— Если бы голова отсутствовала, я не ушибла бы её веткой, — заметила я, сидя в медной ванне с кружкой горячего настоя.

— Значит, осталась самая бесполезная часть, — отрезала Агнес и велела Кларе принести холодную примочку.

Спорить не хотелось. Тепло медленно возвращалось в пальцы, вода пахла лавандой, а тело начинало осознавать, сколько миль я прошла по незнакомому лесу. Болели ноги, поясница и плечо, на котором висел саквояж. Под правой ладонью ощущалась новая тяжесть — кулон в виде дикой розы. Я не сняла его даже в ванне. Цепочка нагрелась на коже, лепестки казались обычным металлом, но всякий раз, когда я касалась их, вспоминалось озеро и женщина, вышедшая из воды.