До Эшворта ехали в закрытой карете, присланной от караульного дома. Рейнар сидел напротив, уже одетый в чужой плащ и запасные брюки, которые привёз слуга. Он не сводил глаз с моего лица, но не начинал нового разговора. Несколько раз я замечала, как его рука поднимается, будто он хочет коснуться моего ушибленного колена или поправить сбившийся край овчины, и каждый раз он останавливал себя.

У парадного входа ждали Гидеон, госпожа Марш, Клара и половина домашней прислуги. Рыжка вырвалась из рук конюха, бросилась ко мне и едва не сбила с ног. Клара плакала, не скрываясь. Госпожа Марш побледнела от облегчения, но вместо объятий велела немедленно приготовить ванну, горячий бульон и растирание для ноги.

— Госпожу Мур проводить в её покои, — распорядился Рейнар, снимая с моих плеч овчину. Голос снова обрёл привычную власть, однако пальцы заметно дрожали.

Сесилия стояла выше на лестнице в тёмном шёлковом халате. Её взгляд остановился на моей руке, всё ещё лежавшей на локте Рейнара, затем на его босых ногах и моей шали, повязанной вокруг его бёдер под распахнутым плащом. Она поняла достаточно. Лицо осталось прекрасным и спокойным, но рука на перилах побелела.

— Какое счастье, что вы нашли нашу беглянку, — произнесла она с мягкой улыбкой. — Весь дом не спит из-за одной дамской обиды.

Рейнар поднял голову. Рядом со мной его холодность снова дала трещину, но на этот раз тепло обернулось яростью.

— Ещё одно слово, Сесилия, и карета, которая привезла Элизу, отвезёт вас в столицу до рассвета.

В холле стало тихо. Леди Вейн медленно убрала руку с перил и присела в безупречном реверансе, скрыв лицо.

— Разумеется, Рейнар. Я лишь беспокоилась.

Он не ответил. Подхватил меня на руки прямо перед слугами, не обращая внимания ни на мой возмущённый вдох, ни на шёпот за спиной, и понёс вверх по лестнице.

— Я могу идти, — прошипела я ему в самое ухо.

— Можешь, но только завтра.

— Вы невозможный человек.

— Это мне уже сообщали. Сегодня даже дважды.

На пороге голубой спальни он поставил меня на ноги, дождался Клару и только после этого отступил. Смежная дверь в его комнаты была закрыта, но впервые не казалась знаком чужого права. Теперь я знала: Рейнар выбрал эти покои не ради удобства и не случайно. Он хотел, чтобы я оставалась рядом, задолго до того, как сумел признаться в этом хотя бы самому себе.

— Отдыхайте, Элиза, — сказал он негромко. — Утром я выслушаю всё, что вы ещё захотите сказать. И не стану оправдываться прежде, чем вы закончите.

Это обещание стоило больше сапфиров, хотя верить ему я пока не решалась. Рейнар ушёл в свои комнаты. Через стену не донеслось ни голоса Сесилии, ни музыки, ни шагов. Только один раз возле смежной двери скрипнула половица — словно он подошёл, остановился и так и не решился постучать.

Между нами больше не было непроговорённых обвинений. Зато осталось столько правды, что она заполняла весь Эшворт.

Рейнар

Я нашёл её по запаху. Снег почти уничтожил следы, ветер разметал тепло человеческого тела, а лес был наполнен сотнями других запахов: мокрой корой, холодной водой, прелыми листьями, лисьими норами и дымом далёких домов. Но Элизу я узнал бы среди тысячи людей. Лаванда, травы, шерсть её плаща и едва уловимое тепло кожи, которое волк запомнил раньше меня.

В ту ночь её запах смешивался со страхом. Он и гнал меня вперёд.

Я не думал о ветках, хлеставших по морде, о камнях под лапами и первом снеге, забивавшем глаза. Не думал, что оставил одежду на полу спальни и выскочил из окна прежде, чем Гидеон успел договорить. Мир сузился до одной необходимости — найти её живой.

Когда обнаружил пустую комнату, внутри что-то оборвалось. Открытый шкаф, исчезнувший саквояж, снятый с крючка плащ объяснили всё быстрее, чем разум успел придумать утешение. Она ушла не прогуляться и не остыть после ссоры. Элиза решила покинуть мой дом ночью, в незнакомой местности, лишь бы больше не оставаться под одной крышей со мной.

Я сам заставил её бежать.

Эта мысль преследовала всю дорогу.

Сначала я боялся, что Элиза направилась к Мерсеру. Потом увидел его экипаж возле восточных ворот, услышал признание о поцелуе и понял, что ошибся снова. Стало только страшнее. Если она не у доктора и не возвращается в лесной дом, значит, идёт куда глаза глядят. Элиза знала травы, людей и собственную работу, но совершенно не знала здешних дорог. Упрямства у неё хватило бы дойти до края света, а сил после тяжёлого дня — лишь до первого оврага.

Я представлял её лежащей под снегом. Представлял, как нахожу слишком поздно. Волк выл внутри меня, а затем перестал быть чем-то отдельным. Остались четыре лапы, обострённые чувства и ярость на человека, который отнял у неё чувство безопасности. На меня самого.

Возле озера запах стал сильнее. К нему примешивалось что-то ещё — дикая роза после грозы, вода из глубокого колодца и старая магия, от которой шерсть поднялась на загривке. Я выбежал на поляну и увидел Элизу.

Она стояла у чёрной воды, маленькая, промокшая, живая. Несколько мгновений я не мог сделать ни шага. Сердце билось так сильно, что я слышал его даже в зверином облике. Хотел броситься к ней, прижать, убедиться, что под плащом действительно есть тепло, но Элиза увидела волка и испугалась.

Меня.

В её запахе страх стал острым. Она отступила, и нога скользнула возле корня. Тогда я заметил кулон у неё на груди — металлическую дикую розу, знакомую по снам, семейным книгам и тому дню, когда моя жизнь получила срок.

Фея нашла её раньше меня.

От этой мысли стало холоднее, чем от снега под лапами. Я не знал, что она сказала Элизе и зачем оставила свой знак. Надежда была слишком опасной. Девять лет она приходила всякий раз, когда я позволял себе поверить, что очередная женщина может оказаться спасением, а потом смотрела, как вера превращается в пепел.

Но передо мной стояла Элиза. Не придворная красавица, не дочь герцога и не женщина, выучившая мои привычки ради короны. Та самая упрямая лекарка, которая отказалась от сапфиров, назвала меня невоспитанным и ушла из богатого дома, потому что достоинство оказалось дороже удобства.

Я обернулся человеком, не подумав, что останусь голым на снегу. В тот миг это не имело значения. Нужно было увидеть её глазами человека, услышать голос и убедиться, что я не нашёл очередной след, запах или видение измученного разума.

Она назвала моё имя. Я едва не упал на колени от облегчения. Вместо этого схватил её за руку, притянул и поцеловал. Глупее поступить было невозможно. Элиза только что увидела зверя, узнала тайну, замёрзла и всё ещё ненавидела меня за слова, каждое из которых я выбирал с намерением причинить боль. Следовало попросить прощения. Я поцеловал.

Потому что её губы были тёплыми. Потому что она оказалась живой. Потому что страх, державший меня за горло всю ночь, разжал пальцы, и вместе с ним исчезло последнее подобие разума. Сначала Элиза замерла. Я почувствовал и уже собирался отпустить, проклиная себя за новую несдержанность. Потом её руки легли мне на плечи, пальцы сжались — и она ответила. Мир остановился.

Я целовал многих женщин. Красивых, опытных, нежных, смелых. Знал, как заставить дыхание сбиться, как прикоснуться, чтобы женщина сама подалась навстречу, как превратить близость в удовольствие и не спутать его с обещанием. Когда-то эти знания казались силой. Позже стали привычкой, в которой не оставалось ничего, кроме тела.

Поцелуй Элизы уничтожил весь мой опыт.

Она отвечала неловко, слишком искренне и без всякого расчёта. Не пыталась понравиться, не угадывала моих желаний — просто прижималась ко мне так, словно тоже слишком долго запрещала себе это. Её губы дрожали. Под ладонью бешено билось сердце. Я чувствовал каждый вдох, тепло живота, тонкую шею под пальцами и хотел больше с такой силой, что волк внутри рванулся к ней, признавая раньше человека.Моя.

Нет. Не моя. Элиза особенно ясно объяснила это у озера, а я всю жизнь путал желание защитить с правом обладать.