На этот раз улыбка появилась отчётливее. Она сильно меняла его лицо, убирая суровую складку между бровями. На мгновение Рейнар стал моложе и опаснее — не потому, что сердился, а потому, что прекрасно знал силу этой улыбки.

— Вы всем больным читаете нотации, Элиза Мур?

— Только тем, кто врёт о фамилии.

Улыбка исчезла.

Мы смотрели друг на друга через небольшую комнату. Он — настороженно, с холодным расчётом человека, привыкшего скрывать правду. Я — уже почти без страха, потому что три дня видела его беспомощным, меняла повязки и вытирала воду с подбородка. Трудно трепетать перед мужчиной, которого недавно удерживала на тюфяке, пока он спорил с людьми из собственного бреда.

— Вы не похожи на деревенскую простушку, — произнёс Рейнар.

— А вы не похожи на господина Рейна. Хорошо, что первое впечатление бывает обманчивым.

— Допустим, Рейн — не вся моя фамилия.

— Допустим, Мур — не вся моя история.

Его взгляд задержался на мне, но спрашивать он не стал. Это было первое разумное решение, принятое им после пробуждения.

Я направилась к печи.

— Элиза.

Имя в его голосе заставило меня обернуться.

Рейнар больше не улыбался. Он сидел, с трудом удерживая спину прямой, и выглядел не красивым незнакомцем, а человеком, который трое суток пробыл неизвестно где, пока кто-то, возможно, разыскивал его ради второй попытки.

— Вы правильно сделали, что никому не сказали, — произнёс он. — Но если всадники вернутся, не спорьте с ними и не пытайтесь защищать меня. Отправьте их к северному тракту, а сами уходите через сад.

— Это предупреждение или приказ?

— Совет человека, который лучше вас знает тех, кто может прийти.

— Тогда расскажите, кого мне следует опасаться.

Он отвёл взгляд к окну.

— Пока не могу.

— Не можете или не хотите?

— Для вас сейчас нет разницы.

— Для меня разница есть всегда.

Я подбросила полено в печь и поставила бульон разогреваться. Разговор закончился не потому, что мы пришли к согласию, а потому, что Рейнар снова побледнел и был вынужден лечь. Закрывая глаза, он всё ещё хмурился, словно даже слабость считал личным неповиновением тела.

Я смотрела на него, помешивая бульон.

Три дня назад в доме умерла единственная женщина, которую я называла матерью. Вчера сюда явился мужчина, считавший моё одиночество удобным поводом для брака. Ночью на пороге оказался раненый лжец с серебряным волком, золотом в кошеле и людьми на следе. Маменька предупреждала, что зима приходит раньше, чем её ждёшь. Но она ничего не говорила об охотниках, падающих с грозой прямо в дом.

Глава 3. Два хозяина одного дома

К утру Рейнар решил, что выздоровел. Его тело придерживалось иного мнения, но высказать его достаточно убедительно не сумело.

Я обнаружила больного возле стола. Одной рукой он держался за спинку стула, другой пытался застегнуть остатки камзола, разрезанного мною по швам. На нём уже была рубашка господина Мура — покойного мужа маменьки. Рубашка оказалась коротка в рукавах и тесна в груди, зато прикрывала повязки. Камзол не прикрывал ничего и после моих ножниц годился разве что на тряпки для мытья пола.

Рейнар выглядел так, словно проиграл сражение портному и намеревался взять реванш.

— Что вы делаете? — спросила я, поставив на стол корзину с яблоками.

— Одеваюсь.

— Я вижу. Зачем?

Он поднял на меня глаза. За ночь к его лицу вернулись краски, но под ними ещё лежала болезненная бледность. Тёмные волосы высохли и теперь непокорно падали на лоб. Это делало его почти домашним — впечатление совершенно ложное, потому что взгляд оставался настороженным и властным.

— Затем, что не имею привычки проводить день в постели.

— Вы провели его на тюфяке.

— Тем более пора встать.

— Три дня вы не могли поднять голову без моей помощи.

— Но сегодня поднял всё остальное.

Он отпустил стул, будто желая подтвердить свои слова, сделал шаг и немедленно побледнел. Я успела подхватить его под здоровую руку. Рейнар оказался горячим, тяжёлым и возмутительно довольным тем, что не упал на пол.

— Это не считается, — произнёс он, переводя дыхание.

— Разумеется. Пол тоже качнулся вам навстречу совершенно случайно.

Я усадила его на лавку. Он не сопротивлялся, однако смотрел на меня с тем мрачным достоинством, с каким раненый король мог бы принимать условия победителя. Только королю вряд ли пришлось бы сидеть в чужой короткой рубашке, босиком и с распоротым камзолом на коленях. Я забрала у него испорченную одежду.

— На улицу вы сегодня не пойдёте. Дрова лежат возле печи, вода принесена, завтрак будет через четверть часа. Если вам непременно хочется проявить самостоятельность, можете умыться. Таз на скамье.

— Благодарю за великодушие.

— Не благодарите. Кувшин тяжёлый.

Рейнар проводил меня взглядом до кладовой. Спиной я чувствовала его недовольство и почему-то едва не улыбалась. За последние дни дом привык к тишине, в которой любой звук напоминал об отсутствии маменьки. Теперь за стеной сердито скрипнула лавка, зазвенел умывальный таз, а затем кто-то вполголоса выругался на языке, которого я не знала. Тишина отступила, оскорблённая столь бесцеремонным вторжением.

Это не должно было меня радовать.

Чужой мужчина в доме означал опасность, лишние хлопоты и вопросы, на которые он не желал отвечать. Его могли искать те двое всадников. Его фамилия была выдумана. Застёжка с коронованным волком лежала в буфете рядом с кошелём, а слова о перерезанной подпруге не давали мне покоя.

И всё же, замешивая овсяную муку с водой, я поймала себя на том, что прислушиваюсь не к пустоте.

Рейнар вернулся к столу умытым и причёсанным пятернёй. Мокрые пряди лежали на висках, на щеках проступила тёмная щетина. Он заметил две миски, горшочек с мёдом и яблоки, но сел только после того, как я заняла своё место.

Манеры у охотника были лучше, чем его ложь.

— Прежде чем вы начнёте есть, — сказала я, наливая ему отвар, — нам придётся договориться.

— О плате?

Вопрос прозвучал спокойно, но его пальцы уже потянулись к карману несуществующего камзола. Он привык расплачиваться прежде, чем у него успевали попросить. Возможно, золото было самым простым способом держать людей на расстоянии.

— О правилах.

— Это хуже.

— Для человека, не привыкшего им следовать, несомненно. Первое: вы не встаёте без необходимости, пока я не осмотрю раны. Второе: если в дверь постучат, вы уходите за занавеску и молчите. Третье: не трогаете мои настои без спроса. Некоторые из них полезны только в количестве трёх капель, после четвёртой вам станет плохо, а после десятой мне придётся снова спасать вашу жизнь.

Рейнар поднёс кружку к губам, принюхался и отпил.

— А четвёртое?

— Не приказываете в моём доме.

— Я дал вам один совет.

— Таким тоном обычно объявляют приговор.

Он посмотрел на меня поверх кружки. В его глазах мелькнуло веселье, которого он не позволил губам.

— Хорошо. Тогда у меня тоже будет правило.

— Вы здесь больной, а не жилец.

— Пока я под вашей крышей, дверь должна оставаться запертой. Даже днём. Если ждёте кого-то, сначала смотрите в окно.

Я хотела возразить, но вспомнила следы двух лошадей на дороге. Это требование было разумным, хотя исходило от человека, благодаря которому дверь и следовало запирать.

— Согласна, — произнесла я. — При одном условии: вы не будете хвататься за топор всякий раз, когда придёт соседка с корзиной яиц.

— Я умею отличить соседку от вооружённого мужчины.

— В горячке вы принимали меня то за загонщика, то за какого-то Томаса.

Его рука застыла на полпути к кружке.

— Что именно я говорил?

Голос изменился едва заметно, однако исчезла вся ленивая насмешка. Теперь за столом сидел не выздоравливающий мужчина, а тот, кто проснулся вчера и первым делом пересчитал возможных свидетелей.