— Обрывки. О подпруге, овраге, людях в сером. И о том, что ребёнка нужно увести.

Последние слова заставили его нахмуриться.

— Какого ребёнка?

— Этого вы не сообщили. Судя по вашему удивлению, сейчас тоже не сообщите.

Рейнар отвёл глаза к окну. Несколько мгновений он молчал, медленно вращая кружку между ладонями. На правой руке у основания пальцев белели старые мозоли. Такие оставляли не охотничий нож и не топор, а рукоять меча.

— Иногда человеку снится то, что он хотел бы забыть, — сказал он наконец.

— А иногда он забывает то, что другим полезно знать.

— Не в этот раз.

Я не стала настаивать. Маменька говорила, что закрытую дверь можно выбить, но после этого в комнате тебя никто не обрадуется. Лучше дождаться, когда хозяин сам повернёт ключ. Пока неизвестно было даже то, считал ли Рейнар себя хозяином собственной тайны. Я поставила перед ним миску с кашей. Он посмотрел на неё с подозрением.

— Это еда или ещё одно лекарство?

— Сегодня еда. Вчера была бы лекарством, потому что вы не могли проглотить ничего другого.

— Она всегда такая серая?

— Только для неблагодарных больных.

— Тогда боюсь представить, чем вы кормите благодарных.

— Они получают мёд.

Я придвинула горшочек к себе. Рейнар перевёл взгляд с него на меня, затем со вздохом положил ладонь на грудь.

— Вы спасли мне жизнь, Элиза Мур. Промыли раны, зашили спину, сторожили три ночи и не выдали людям, которые могли желать мне зла. Моя признательность не знает границ.

— Годится.

Я подвинула ему мёд.

— Так просто?

— Нет. За простое «спасибо» получили бы ещё и яблоко.

Он рассмеялся. Смех тут же оборвался: Рейнар поморщился и прижал руку к боку. Я хотела напомнить, что веселье тоже следует принимать малыми порциями, но промолчала. В доме давно не звучал мужской смех. Маменька любила смеяться громко, запрокидывая голову, и уверяла, что от этого зимой лучше горит огонь.

Глупость, конечно. Но пламя в печи в то утро и правда казалось ярче.

После завтрака я сняла повязку. Края ран выглядели чистыми, краснота почти не расползалась, жар не вернулся. Заживление шло удивительно быстро. Человек, потерявший столько крови, должен был ещё неделю лежать, жалуясь на слабость, а Рейнар уже спорил, требовал одежду и пытался ходить.

— Вам прежде наносили подобные раны? — спросила я, промывая верхнюю борозду.

Он сидел ко мне спиной, упираясь ладонями в край лавки. Под моими пальцами напряглись мышцы.

— Медведь впервые.

— Я спрашивала не о медведе.

— Тогда зачем упомянули раны?

— Потому что вы поправляетесь слишком быстро.

— Вы жалуетесь?

— Пытаюсь понять.

— Возможно, у вас лёгкая рука.

— Возможно, вы снова лжёте.

Он повернул голову. С такого расстояния я увидела тонкий шрам у виска, почти скрытый волосами, и усталость в уголках глаз. Рейнар был старше меня — насколько, определить я не могла, — но порой в его лице появлялось выражение человека, прожившего гораздо больше отведённых лет.

— Одно другому не мешает, — заметил он.

Ответ был наглый, однако честнее многих прежних. Я закрепила свежую повязку и велела надеть рубашку.

До полудня мы существовали мирно. Я перебрала яблоки, отложив побитые для повидла, натёрла на тёрке корень хрена и развесила под навесом связки шалфея. Рейнар читал один из лечебников маменьки, сидя у окна. Книгу он держал бережно, не загибал страницы и несколько раз возвращался к описанию лихорадок.

— Здесь ошибка, — сказал он наконец.

— Где?

Он указал на строку, советовавшую пускать кровь при сильном жаре.

— Если человек и без того ослаблен, это его добьёт.

— Поэтому маменька перечеркнула совет.

Возле абзаца действительно тянулась выцветшая чернильная линия, а на полях стояло: «Не делать. Проверено на старом Беннете — едва выжил».

Рейнар прочитал приписку и приподнял бровь.

— Ваша маменька была решительной женщиной.

— Она называла это опытом. Старый Беннет называл покушением.

— И всё же продолжал приходить?

— До самой смерти. Но кровь после того случая пускать не позволял даже свиньям.

Рейнар провёл пальцем по строчкам. Его руки были не руками учёного, однако читал он быстро и вдумчиво. Иногда взгляд задерживался на латинских названиях, и тогда губы едва заметно шевелились. Простой охотник, способный ругаться на трёх языках и читать медицинскую латынь, становился всё менее простым.

— Где вы учились? — спросила я.

— В разных местах.

— Очень содержательно.

— А вы?

Я взяла с подоконника следующую связку трав.

— Маменька научила меня буквам. Потом у нас появились книги.

— Появились?

— Люди иногда расплачиваются тем, что имеют. Учитель из Уиткомба отдал старую грамматику, когда я вылечила его жене ожог. Отец Финна принёс счётную книгу. Лечебники покупала маменька. Некоторые стоили столько, что после них мы месяц ели репу.

— И вы прочитали всё?

— Не сразу. Сначала я делала вид, что понимаю латынь, и очень убедительно кивала. Потом надоело обманывать саму себя.

Рейнар усмехнулся и перевернул страницу.

— Редкая щепетильность.

— Говорит человек по фамилии Рейн.

Он не ответил, но уголок его рта дрогнул.

Первой пришла госпожа Элмер, мать Финна. Я увидела её из окна: невысокая крепкая женщина поднималась по тропе с корзиной на локте, то и дело поправляя сбившийся платок. За ней шагал сам Фин, неся небольшую охапку сухих веток. Я заперла внутреннюю дверь лечебницы, отделявшую её от общей комнаты, и велела Рейнару оставаться за занавеской.

— Значит, днём вы принимаете пациентов, — сказал он.

— Если им нужна помощь.

— А если одному из них захочется пройти в дом?

— Они не проходят без приглашения.

— Седрик Харроу тоже?

Я обернулась.

— Откуда вы знаете его имя?

— Мальчик упомянул Харроуфилд. Вы вчера говорили о мужчине, явившемся с предложением. Владелец этих земель — очевидный выбор.

Объяснение было убедительным, однако неприятно напомнило, что Рейнар замечал больше, чем показывал.

— Сэр Седрик не войдёт, — произнесла я.

— Вы уверены?

— Нет. Но дверь всё равно будет заперта.

Я ушла в лечебницу прежде, чем он успел превратить тревогу в приказ.

Госпожа Элмер принесла двенадцать яиц, свёрток масла и новости, которых хватило бы на содержание небольшой газеты. Пока я осматривала её распухшие пальцы, она успела рассказать о сломанном колесе мельника, пропавшей гусыне госпожи Талбот и чужих всадниках, выехавших из деревни к вечеру.

— Один расспрашивал тихо, — сообщила она, морщась, когда я осторожно согнула её указательный палец. — А второй всё глазами шарил. В окна заглядывал, сараи считал. Нехорошие люди. Фин говорит, ты их тоже видела.

— Только следы на дороге.

— И хорошо. Одинокой женщине с чужаками разговаривать незачем.

Госпожа Элмер произнесла это с таким убеждением, будто сама не явилась к одинокой женщине за лекарством и советом. Я не стала указывать на противоречие. Её суставы воспалялись каждую осень. Я приготовила мазь из окопника и тёплого масла, объяснила, как накладывать её перед сном, и строго запретила таскать мешки с зерном хотя бы три дня.

— А кто их потащит? — возмутилась она. — Мой Уилл? Он надорвётся, бедняга.

Уилл Элмер был вдвое шире жены и моложе её на шесть лет.

— Тогда пусть Фин.

— У мальчика спина.

— У него восемь лет и прекрасная спина.

Фин, до этого делавший вид, что изучает банку с сушёными пиявками, испуганно выпрямился.

— Я лучше плетень Элизе поправлю.

— Плетень он поправит! — Госпожа Элмер всплеснула здоровой рукой. — Дома сначала научись гвоздь прямо вбивать.

Я отдала ей мазь и приняла яйца. Масло брать не хотела: за такой совет хватило бы половины корзины, но госпожа Элмер оскорбилась.

— Нора за пустое спасибо не работала и тебе не велела. Бери. Ты нам нужна сытая, а не святая.