Это были почти маменькины слова. В горле внезапно стало тесно. Я отвернулась к полке, будто искала подходящую тряпицу для банки.

— Тогда оставьте масло, — сказала я, справившись с голосом. — Но мешки не трогайте.

Госпожа Элмер ничего не сказала о моих глазах. Только завязала платок потуже и, уходя, велела Фину сложить ветки под навесом. Это была её форма сочувствия: заметить всё и не унизить человека утешением, которого он не просил.

Когда дверь закрылась, я несколько мгновений стояла к ней спиной. Из общей комнаты не доносилось ни звука. Потом скрипнула половица.

— Она была права, — произнёс Рейнар за дверью.

— Насчёт мешков?

— Насчёт платы.

Я отперла дверь. Он стоял, опираясь плечом о косяк. До занавески, где ему полагалось находиться, было четыре шага.

— Вы нарушили сразу два правила.

— Я не вошёл в лечебницу.

— Зато встали и подслушивали.

— Слышимость здесь такая, что для подслушивания достаточно дышать.

Я забрала корзину и понесла её в кладовую. Рейнар взял свёрток масла раньше, чем я успела возразить, и поставил на стол.

— Почему вы не берёте деньги?

— Потому что у госпожи Элмер их нет.

— А если бы были?

— Взяла бы.

Он, кажется, ожидал более возвышенного ответа.

— Значит, дело не в милосердии?

— Милосердием нельзя купить соль. Мне нужны яйца, мука, свечи, помощь с оградой и крышей. Людям нужно лечение. Мы меняемся тем, что у нас есть.

— А если у человека нет ничего?

— Тогда он приходит с пустыми руками.

— И вы всё равно помогаете.

— Разумеется. Но в следующий раз он принесёт хворост, починит ступеньку или посидит с чужим ребёнком. Здесь никто не остаётся должником надолго. Не из страха — из памяти.

Рейнар задумчиво провёл большим пальцем по краю стола. Мне показалось, что простая корзина яиц озадачила его сильнее серебряной застёжки в буфете.

— В местах, где я жил, — сказал он, — люди предпочитали расплачиваться золотом. Так проще.

— Для кого?

Он посмотрел на меня и не ответил.

К полудню пришёл Томас Кобб, младший сын мельника. Он привёз мешок ржаной муки и привёл за руку дочь — худенькую девочку лет шести с рассечённой бровью. Маленькая Мэг упала с лестницы, когда полезла за голубиным пером. Кровь уже остановилась, но Томас выглядел так, будто ребёнок лишился головы и только из вежливости продолжал держать её на плечах.

— Она уснёт и не проснётся, — шепнул он, пока Мэг деловито рассматривала мои ножницы. — Соседский мальчишка после падения уснул, а к утру умер.

— Мэг не теряла сознания, её не тошнило, она помнит, откуда упала. Это хорошие признаки.

— А если всё-таки…

— Тогда ты останешься с ней сегодня и разбудишь через несколько часов. Если начнёт путать слова, перестанет узнавать тебя или её стошнит — привезёшь немедленно, даже ночью.

Я говорила медленно, пока напряжение не стало уходить из его лица. Потом промыла рассечение и стянула края тонкими полосками полотна. Мэг ни разу не заплакала. За храбрость получила ложку яблочного повидла и разрешение выбрать перо из коробки маменьки.

Она выбрала самое большое — гусиное — и, уходя, торжественно сообщила:

— Голубиное всё равно было некрасивое.

Томас оставил муку и пообещал на следующей неделе перекрыть протекающий край навеса. Когда телега скрылась за деревьями, Рейнар снова вышел из-за занавески.

— Вы часто лечите детей повидлом?

— Только самых тяжёлых.

— Девочка поверила.

— Значит, средство подействовало.

Он подошёл к мешку и, прежде чем я успела остановить, подхватил его здоровой рукой. Плечи напряглись, лицо стало белым.

— Поставьте, — велела я.

— Я донесу.

— Вы сейчас разорвёте швы.

— Не разорву.

— Рейнар.

Он замер. Я впервые назвала его по имени без насмешки или вопроса. Странно, но это подействовало лучше приказа. Он поставил мешок у порога кладовой, хотя до нужного места оставалось два шага.

— Довольны? — спросил он сквозь зубы.

— Нет. Но когда я снова буду вас зашивать, вы хотя бы узнаете почему.

Я заставила его сесть и проверила повязку. Крови не было. Рана выдержала, зато на висках выступил пот.

— Вам трудно позволить другому человеку быть полезным? — спросила я, затягивая узел.

— Мне трудно лежать, пока женщина таскает мешки.

— Эта женщина притащила вас от порога до печи.

— Вы не упускаете случая напомнить.

— Я хочу, чтобы мои усилия не пропали из-за вашей гордости.

Он опустил взгляд на мои руки. Я затягивала повязку у него на боку, стоя совсем близко, и вдруг почувствовала себя неловко. Не потому, что видела его обнажённым — за три дня тело больного успело стать для меня совокупностью ран, жара и необходимых процедур. Теперь Рейнар был в сознании. Он следил за каждым движением, и в его взгляде появилось то спокойное мужское внимание, от которого собственные пальцы начали казаться слишком неуклюжими.

Я поспешно расправила рубашку.

— Готово.

— Вы покраснели.

— Мне жарко возле печи.

— Мы сидим у окна.

— Значит, у вас снова началась горячка и вы плохо различаете предметы.

В его глазах зажглась насмешка. К счастью, в дверь постучали прежде, чем он успел ею воспользоваться.

На пороге стояла молодая женщина, закутанная в старый коричневый плащ. Её звали Лиззи Мор. Она жила на дальнем конце Уиткомба с мужем, двумя детьми и свекровью, которая считала себя главой семьи на том основании, что пережила всех, кто мог возразить.

Лиззи держала пустую корзину. Обычно она приносила молоко или сыр, но сегодня её руки сжимали ручку так крепко, что побелели костяшки.

— Можно поговорить? — спросила она, не поднимая глаз.

— Конечно.

Я впустила её в лечебницу и заперла внутреннюю дверь. Разговоры, начинавшиеся таким тоном, не должны были проходить через тонкую перегородку, однако другого места у меня не было. Я посадила Лиззи подальше от стены и занялась травами, давая ей время собраться.

Она заговорила не сразу. Сначала спросила о погоде, потом о маменьке, потом снова замолчала. Я не торопила. Иногда человеку легче признаться в беде, если рядом не ждут признания.

Наконец Лиззи разжала пальцы. На запястье темнел синяк.

— Он не всегда, — прошептала она. — Только когда выпьет. А вчера ярмарка была.

Я поставила банку на стол.

— Дети видели?

Она кивнула.

— Есть куда уйти сегодня?

— К сестре. Но он придёт туда.

— Тогда к госпоже Элмер. Её Уилл не любит ссор, зато умеет стоять в дверях. Фин сбегает за твоей сестрой. Вместе решите, что делать дальше.

— Если люди узнают…

— Люди уже знают, Лиззи. Они просто делают вид, что нет, потому что так удобнее. Тебе не должно быть стыдно за чужую руку.

Её лицо дрогнуло. Она закрыла рот ладонью, сдерживая всхлип, и я пересела рядом. Не обняла — Лиззи плохо переносила прикосновения, когда была напугана, — только положила на стол чистый платок.

Мы ещё долго говорили. Не о том, как исправить мужа одной правильной травой или терпением, потому что таких средств не существовало. Мы обсуждали, где спрятать детей, кто сможет встретить их у дороги, что взять из дома и кому сообщить, если он станет искать. Я дала мазь для синяка и немного настоя, чтобы она смогла уснуть, но главное лекарство состояло из трёх имён и двух дверей, которые перед нею не закроют.

Когда Лиззи ушла, в корзине остался маленький моток льняных ниток. Она, должно быть, положила его незаметно, стесняясь, что не принесла большего.

Я отперла внутреннюю дверь. Рейнар сидел там же, где я его оставила, но книга на коленях была раскрыта на той же странице.

— Вы всё слышали? — спросила я.

— Не всё.

Он ответил без обычной усмешки. Лицо стало жёстким, пальцы сжимали край переплёта.

— Достаточно.

— Тогда забудьте имя.

— Я умею хранить тайны.

— Свои — несомненно. Теперь попробуете хранить чужую.