— Вы ранены, миледи?

— Только в самое чувствительное место — в гордость. Я покинула поместье с таким видом, будто собиралась начать новую жизнь, и через четыре мили сломала колесо. Садитесь. Пока слуги изображают борьбу с природой, вы расскажете, отчего смотрите на мир так, словно желаете его отравить.

Мне следовало отказаться. Сесилия была последним человеком, с которым стоило обсуждать Элизу. Но снег усиливался, а письмо за пазухой жгло даже через холодную рубашку.

Я передал поводья лакею и сел в карету.

Внутри пахло розовыми духами, вином и нагретым бархатом. На сиденье напротив лежали дорожные перчатки и раскрытая книга, которую Сесилия явно не читала. Она внимательно оглядела меня, заметила коробку и понимающе приподняла брови.

— Так вот оно что. Вы сделали предложение, а наша скромница отказала?

— Я не успел.

— Рейнар?

Я промолчал, и этого оказалось достаточно.

Сесилия откинулась на подушки. В её глазах вспыхнуло удовлетворение, но тут же исчезло, уступив холодному вниманию.

— Он объявил её своей невестой, — догадалась она. — Как грубо. И как на него похоже.

— Вы считаете, это была ложь?

Сесилия тихо рассмеялась.

— Если бы Элиза согласилась стать его женой, об этом уже знали бы все слуги Эшворта, половина графства и каждый портовый голубь. Рейнар способен скрывать государственные тайны, но не победу, которой ждал столько лет. Особенно от мужчины, явившегося с кольцом.

Она взяла коробку, покрутила её в пальцах и вернула мне.

— К тому же он отослал украшение без единого слова. Не оправдывался и не объяснял. Значит, Элиза уже высказала ему всё, что думает, а он решил, что вам знать подробности необязательно. В этом я узнаю Рейнара гораздо лучше.

В голосе Сесилии не было обычной женской обиды. Она рассуждала трезво, почти безжалостно, словно речь шла о слабом месте крепостной стены.

— Вы ненавидите её, — сказал я.

— Разумеется. Но ненависть не мешает мне видеть правду. Чаще даже помогает. — Она склонила голову и посмотрела на меня с улыбкой. — А вы, доктор, убеждаете себя, что желаете её спасти. Это очень благородно. Почти правдоподобно.

— Вулфскар опасен для неё.

— Безусловно.

— И вы можете это доказать?

Сесилия отвернулась к окну. По стеклу ползли тающие снежинки, и за ними её отражение казалось размытым, почти призрачным.

— Я знаю о Рейнаре достаточно, чтобы Элиза никогда больше не посмотрела на него прежними глазами. А вы, полагаю, знаете, как оказаться рядом, когда ей понадобится утешение.

Снаружи раздался стук молотка и победный возглас кучера: колесо удалось высвободить. Карета качнулась.

— Чего вы хотите взамен? — спросил я.

Сесилия медленно надела перчатки.

— Пока — только беседы. Люди слишком часто недооценивают беседы, доктор. Между двумя разумными людьми они могут изменить судьбу целого королевства.

Она протянула мне руку для прощания. Я коснулся губами её пальцев и вышел под снег. Карета тронулась первой. Серебряная буква на дверце мелькнула и исчезла в тумане, а я ещё некоторое время стоял посреди дороги, держа поводья. Мы ни о чём не договорились. Но оба поняли, что встретимся снова.

Глава 14. Снежные сказки

К началу декабря зима окончательно утвердилась в Эшворте. Снег снова валил всю ночь — густо, неторопливо, засыпая свежие следы на дорогах, каменные ступени и чёрные ветви старых дубов. К утру парк побелел до самого горизонта, лёд на озере окреп, а башни дворца поднялись над заснеженными елями, как островерхие вершины сказочного города. Даже мрачные волчьи головы над воротами обзавелись пушистыми шапками и теперь выглядели не грозно, а немного нелепо.

Вместе со снегом в доме появилось ожидание праздника. До Рождества оставалось меньше месяца, и по моему предложению Рейнар согласился впервые за много лет устроить в Эшворте большой бал. Гидеон отправил гонцов с приглашениями к соседним дворянам, офицерам, почтенным горожанам и владельцам мануфактур. Госпожа Марш достала из кладовых коробки с лентами, позолоченными орехами и хрупкими стеклянными звёздами. Горничные натирали подсвечники, лакеи развешивали над дверями ветви остролиста, а с кухни с самого утра тянуло мёдом, апельсиновой цедрой и пряностями. Бесс замачивала сухофрукты для рождественского пудинга и никому не позволяла приближаться к большой глиняной миске без чистой ложки и добрых намерений.

После истории с ложной помолвкой Рейнар не превратился в другого человека.

Он по-прежнему терпеть не мог опозданий, дважды за одну неделю довёл управляющего лесными угодьями до заикания и однажды выгнал из кабинета сборщика податей за предложение взыскать недоимку с семей, чьи дома пострадали от осеннего разлива. Правда, прежде чем выгнать, заставил переписать все расчёты, отменил штрафы и распорядился выдать этим семьям сухие дрова из господских запасов.

Слуги ещё долго обсуждали не милость хозяина, а судьбу дверной ручки, оставшейся в руке у перепуганного сборщика.

— Его светлость не рассчитал силу, — объяснил Гидеон за завтраком, когда Рейнар с мрачным видом разглядывал лежавший возле тарелки кусок бронзы.

— Его светлость прекрасно рассчитал силу, — возразила госпожа Марш, разливая чай. — Он не рассчитал стоимость новой ручки.

Рейнар поднял на неё глаза.

— Вы теперь обсуждаете расходы за моим столом?

Экономка поджала губы, но под его взглядом не дрогнула.

— Я обсуждаю их везде, где вы их создаёте, ваша светлость. Если в следующий раз пожелаете напугать чиновника, пользуйтесь голосом. Он у вас бесплатный и действует не хуже.

Я опустила голову, пряча улыбку в чашке. Рейнар заметил.

— Тебе весело, Элиза?

От непривычного обращения я подняла голову. Накануне вечером, когда мы снова засиделись за картами возле моей спальни, Рейнар внезапно заявил, что после всех поцелуев и разговоров через открытую дверь церемонное «вы» звучит между нами почти насмешкой. Он попросил называть его по имени и на «ты». Я согласилась, хотя тогда новое слово так и не решилась произнести. Теперь Рейнар напомнил о договорённости прямо за завтраком, совершенно не смущаясь присутствия слуг.

— Я лишь подумала, что госпожа Марш проявляет достойную заботу о вашем имуществе.

— Моё имущество переживёт одну ручку.

— Несомненно. Однако господин Бэрроу может вернуться с целой дверью, если узнает, что за ущерб ему ничего не будет.

Несколько мгновений Рейнар смотрел на меня с подчёркнутой суровостью, затем отодвинул бронзовый обломок.

— Гидеон, вычтите стоимость ремонта из жалованья госпожи Марш. Это она научила госпожу Мур дерзить за завтраком.

— Боюсь, ваша светлость, — невозмутимо ответил дворецкий, — жалованья госпожи Марш не хватит на возмещение всех последствий её воспитательной деятельности.

Госпожа Марш победно поставила перед Рейнаром тарелку с овсяными лепёшками, украшенными маленькими звёздочками из засахаренной апельсиновой корки. Он с подозрением осмотрел праздничное угощение, тяжело вздохнул, но больше никому не угрожал.

Вот таким он оставался: резким, властным, порой совершенно невыносимым. Перемена заключалась не в том, что исчезли его дурные черты. Рейнар начал замечать мгновение, когда они причиняли другим вред, — и всё чаще останавливался прежде, чем становилось поздно.

Я наблюдала за ним настороженно. После письма Джулиану мне хотелось верить, что это не короткий приступ раскаяния. Но доверие не было хлебным тестом: его нельзя поставить ближе к теплу и получить к обеду вдвое больше. Оно росло медленно, почти незаметно, и могло опасть от одного неосторожного движения.

Ответ доктора так и не пришёл.

Джулиан не вернулся в своё городское жилище ни на следующий день, ни через неделю. Слуга говорил посыльным, что хозяина вызвали к тяжёлому больному в южную часть графства. К кому именно, не сообщал. Письмо Рейнара он принял, но передал ли доктору — никто не знал.