Это молчание тревожило меня сильнее, чем возмущённый ответ. Однако я запретила себе строить догадки. Джулиан был врачом и действительно мог уехать к пациенту. То, что после последней встречи я перестала считать его безусловно добрым человеком, ещё не превращало каждый его шаг в преступление.

Сесилия тоже не давала о себе знать.

Тем временем снега становилось всё больше. Каждое утро конюхи расчищали дорожки, а к полудню ветер снова заметал их лёгкой порошей. На пруду уже катались деревенские мальчишки, во внутреннем дворе плотники сколачивали длинные столы для рождественского угощения слуг, а в старой оранжерее садовники конопатили рамы паклей, спасая от мороза розмарин, мирт и поздние розы. Госпожа Марш решила превратить оранжерею в зимний сад для праздничного вечера, поэтому среди кадок появились корзины с еловыми ветвями, мотки алых лент и деревянные фонари.

Там мы с Рейнаром и начали разговаривать снова.

В оранжерею я пришла ради аптекарского сада и одновременно для того, чтобы помочь с украшениями. Большую часть лекарственных корней выкопали ещё в октябре, но в тёплой земле под южной стеной оставались шалфей, зимний чабер и несколько кустов лаванды. Их следовало укрыть соломой, а освободившиеся кадки передвинуть ближе к окнам, чтобы между ними поместились маленькие ели. Я ожидала увидеть старшего садовника и пару служанок с лентами, однако возле клумбы стоял Рейнар с лопатой в руках.

На нём не было ни сюртука, ни перчаток. Рукава рубашки он закатал, ворот расстегнул, а волосы растрепал холодный сквозняк, гулявший сквозь щели в рамах. За стеклянной крышей медленно кружились снежинки, но внутри пахло влажной землёй, хвоей и перепревшими листьями. Возле сапог Рейнара лежала куча навоза, а на плече каким-то образом зацепилась алая праздничная лента.

— Только не говори, что решил заменить садовника, — попросила я, снимая плащ. — Дверные ручки хотя бы не могут пожаловаться, если ты обращаешься с ними слишком сурово.

Рейнар опёрся на лопату и оглядел себя.

— Господин Фелпс сказал, что эта работа требует сильной спины и отсутствия обоняния. Одно из двух у меня есть.

Из-за грядки поднялась лысая голова садовника.

— Я сказал, ваша светлость, что ваше место у камина, а не в навозе.

— Именно это я и пересказал.

— Ни одного моего слова вы не пересказали.

Господин Фелпс снова скрылся за кустами, ворча о знатных людях, которые сначала лезут помогать, а потом месяц лечат простуженную поясницу. Я взяла с лавки рабочие перчатки.

— Зачем ты пришёл?

— Хотел посмотреть, куда ушли деньги, выделенные на ремонт рам.

— И нашли их в навозе?

— Пока нет. Но поиски становятся всё интереснее.

Я рассмеялась. Рейнар тоже улыбнулся и отвернулся к грядке, будто эта простая реакция застала его врасплох.

Мы работали рядом почти час. Он переносил тяжёлые корзины и маленькие ели, я связывала травы, раскладывала солому и проверяла, не появилась ли на корнях плесень. Потом мы натянули между столбиками красную ленту и подвесили к ней сушёные ломтики апельсина. Когда сквозь стеклянную крышу пробивалось зимнее солнце, они светились, как маленькие янтарные окошки. Разговор то начинался, то затихал. Впервые молчание между нами не было ни наказанием, ни защитой. Рейнар не пытался коснуться меня без причины, не смотрел с прежней вызывающей насмешкой, но я чувствовала его присутствие так остро, словно пропитанный хвоей воздух в оранжерее сделался плотнее.

Когда я потянулась за следующим снопом, наши руки встретились.

Он сразу убрал пальцы.

Прежде Рейнар непременно задержал бы ладонь, посмотрел бы на меня тем самым взглядом и заставил смутиться. Теперь он только передал мне солому.

И почему-то именно эта сдержанность заставила сердце забиться быстрее.

— Ты всегда любила возиться с растениями? — спросил он, возвращаясь к работе.

— Маменька говорила, что растения честнее людей. Если им плохо, они сохнут. Если хорошо — растут. Не притворяются из вежливости.

— Нора была мудрой женщиной.

— Она была ужасно упрямой женщиной. Однажды лечила ногу лесника и три дня не замечала, что у самой началась лихорадка. Мне пришлось спрятать её сапоги, чтобы она не ушла к следующему больному.

— Помогло?

— Нет. Она надела мои.

Рейнар тихо рассмеялся. Я замерла над пучком чабера. В первый раз я услышала его смех в своей спальне — сразу после того, как он гнался за мной от купальни, поддавшись звериному азарту. Тогда этот звук удивил и испугал. Сейчас в нём не было ни угрозы, ни торжества. Только искренняя весёлость, делавшая Рейнара удивительно живым.

— А твоя мать? — спросила я, прежде чем успела решить, стоит ли. — Она любила сад?

Улыбка погасла не сразу. Он воткнул лопату в землю и провёл большим пальцем по гладкому черенку.

— Розы. У неё был собственный розарий у восточной башни. Белые, красные, почти чёрные — из разных земель. Она могла отличить каждый сорт по запаху, даже не открывая глаз.

— Кабинет в восточном крыле тоже принадлежал ей?

— Да.

— Поэтому ты почти не входишь туда.

Он бросил на меня внимательный взгляд.

— Ты многое замечаешь.

— Не всё. Но люди часто говорят о важных вещах тем, кто стараются их не касаться.

Рейнар отвернулся. За мутными стёклами ветер поднимал с дорожек белые снежные хвосты, а на дальней лужайке слуги устанавливали высокую ель, выбранную для главного зала. Я уже пожалела о вопросе, когда он заговорил снова:

— После её смерти отец приказал выкорчевать розы. Сказал, что не желает смотреть на цветы, которые она больше не увидит. Я не позволил. Это была наша последняя ссора.

— Розарий сохранился?

— Несколько кустов. Остальные погибли в ту зиму. Я был в столице и вернулся слишком поздно.

Он произнёс это ровно, но пальцы на черенке побелели. Я не стала говорить, что он не виноват. Такие слова редко помогают, когда человек уже много лет носит в себе противоположную уверенность.

— Весной мы можем восстановить его, — предложила я. — Не таким, как прежде. Прежние сады не возвращаются. Но можно посадить новые розы рядом со старыми.

Рейнар медленно поднял глаза.

— Ты будешь здесь весной?

Вопрос прозвучал негромко. Без давления, без попытки поймать меня на обещании. Всё равно я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Не знаю.

Он кивнул, принимая ответ.

— Тогда Фелпсу придётся сохранить кусты до весны на случай, если ты решишь остаться.

— А если не решу?

— Они всё равно будут цвести.

Рейнар снова взялся за лопату. И только по тому, как осторожно он теперь переворачивал землю вокруг корней, я поняла: разговор был для него важнее, чем он показал.

Через несколько дней он поехал со мной в деревенский лазарет.

Не сопровождал, как хозяин владений, проверяющий работу подчинённых, а именно поехал вместе. Для глубокого снега вместо коляски подали закрытые сани. На дуге звенели бубенцы, полости были подбиты мехом, а возле наших ног Гидеон распорядился поставить нагретые кирпичи, завёрнутые во фланель. Рейнар положил на колени ящик с лекарствами и всю дорогу придерживал его на поворотах, пока я просматривала списки больных.

За окнами проплывал настоящий зимний праздник. Крыши деревенских домов утонули в снегу, плетни украсились белыми гребнями, а на дверях уже висели венки из хвои и остролиста. Дети лепили возле церкви огромного снежного великана, нацепив ему вместо шляпы старое деревянное ведро. Увидев хозяйские сани, они расступились, но не поклонились чинно, как взрослые, а замахали варежками. Рейнар постучал костяшками по стеклу, и кучер замедлил лошадей, чтобы мы не обдали ребят снегом.

— У мельника снова воспалились суставы, — сказала я, проводя пальцем по строчке. — Сестра Агнес пишет, что он отказывается от припарок.

— Лишите его пива.

— Каким образом это вылечит суставы?