— Никаким. Зато он сразу согласится на припарки.

Я посмотрела на Рейнара поверх листов.

— Ты пугающе хорошо знаешь своих людей.

— Мельник однажды три недели скрывал сломанную руку, потому что боялся, что лекарь запретит ему пить. Пришлось запретить лекарю лечить его, пока он не протрезвеет.

— И что произошло?

— Через час он явился ко мне трезвый, умытый и с бутылкой в подарок.

— Ты её принял?

— Разумеется. Не пропадать же добру.

В лазарете его появление вызвало переполох. Сестра Агнес уронила связку ключей, две служанки одновременно бросились поправлять покрывала, а мельник, увидев хозяина, попытался спрятать кружку под подушку.

— Даже не начинайте, — предупредил Рейнар, остановившись у его койки. — Госпожа Мур уже рассказала о вашей храбрости перед припарками.

Мельник покраснел до корней волос.

— Да я не против, ваша светлость. Оно только пахнет так, будто дохлая коза решила второй раз помереть.

— Значит, запах вам знаком и тревожить не должен.

Сосед по койке хрюкнул от смеха, сестра Агнес спрятала улыбку, а мельник покорно протянул распухшие руки.

Пока я осматривала больных, Рейнар не мешал. Он поговорил с плотником о новых лавках, проверил, достаточно ли сухих дров, и долго слушал молодую мать, жаловавшуюся на крышу, не выдержавшую тяжести первого снега. Не обещал немедленно построить ей дворец и не бросал монеты, чтобы отделаться. Уточнил, где просели балки, подозвал старосту и договорился, кто привезёт доски. Потом велел записать всех одиноких стариков, которым требовалась помощь с расчисткой дворов, и распорядился доставить им к Рождеству муку, свечи и по небольшому куску солонины.

Я смотрела на него из-за занавески, накладывая повязку мальчику с обожжённой рукой.

Этот Рейнар был мне знаком. Не обольститель, привыкший к женскому вниманию. Не разъярённый зверь и не холодный хозяин, карающий одним взглядом. Здесь он был человеком, который помнил имена крестьянских детей и знал, сколько досок понадобится для чужой крыши.

— Больно? — спросила я мальчика, заметив, что он морщится.

— Нет, госпожа, — мужественно соврал тот.

— Тогда почему пытаетешься откусить себе губу?

Он перестал кусать губу и нахмурился.

— Чтобы не плакать. Господин Рейнар увидит.

— Господин Рейнар однажды упал с пони в навозную кучу и плакал так громко, что сбежались все конюхи, — сообщил сам Рейнар, подойдя к нам.

Мальчик распахнул глаза.

— Правда?

— Ни слова правды, — признался Рейнар. — Но если заплачешь, я тоже никому не скажу.

Ребёнок подумал, потом всё-таки всхлипнул и позволил мне закончить перевязку.

Когда мы вышли из лазарета, уже смеркалось. Мороз окреп, снег под сапогами скрипел, а над трубами висел сизый дым. В окнах домов один за другим зажигались огоньки; возле церкви репетировал хор, и детские голоса выводили знакомую рождественскую песню немного нестройно, зато с таким усердием, что прохожие улыбались. Рейнар помог мне сесть в сани, поднялся следом и вдруг замер, крепко ухватившись за дверцу.

— Что с вами? — спросила я.

Он ответил не сразу. Лицо побледнело, возле рта залегли резкие складки. Несколько мгновений Рейнар стоял, опустив голову, будто ждал, когда земля перестанет качаться.

— Старая рана, — произнёс он наконец и сел напротив. — На холоде иногда сводит бок.

— Какая рана?

— Полученная давно.

— Это исчерпывающее медицинское описание. Доктора во всей стране сейчас лишились ремесла.

Он попытался усмехнуться, но вышло плохо.

— Тебя не обманешь.

— Меня можно обмануть. Ты уже доказал. Но не настолько неумело.

Я пересела ближе и потянулась к его запястью. Рейнар хотел отнять руку, однако передумал и позволил проверить пульс. Под пальцами кровь билась слишком медленно — несколько тяжёлых ударов, затем пугающая пауза.

— Сердце? — тихо спросила я.

— Нет.

Ответ последовал слишком быстро.

— Тогда что?

— Я сказал: старая рана.

Голос стал жёстче, и я отпустила его руку. Рейнар отвернулся к окну, словно рассматривал деревенские дома. По стеклу скользило его отражение — бледное, усталое, с глубокой тенью под глазами.

Мне хотелось потребовать правду. Напомнить, что именно скрытность превратила его жизнь в клубок лжи. Но заставить человека довериться было невозможно. Открытая смежная дверь позволяла нам чаще видеть друг друга, однако не давала права взламывать те двери, которые Рейнар пока держал внутри себя.

— Хорошо, — сказала я. — Но сегодня ты не пьёшь вина и ложишься спать до полуночи. Я приготовлю настой боярышника с пустырником.

— Ты только что заявила, что не веришь моему объяснению, а теперь собираешься меня лечить?

— Одно другому не мешает. Ты можешь быть лжецом и больным одновременно.

Он повернул голову. В глазах появилось слабое веселье.

— Утешила.

— Я целительница, а не придворный льстец.

К Эшворту Рейнар приехал уже в обычном состоянии. Спрыгнул в снег прежде, чем лакей подал ступеньку, сам взял ящик и сделал вид, будто никакой слабости не было. Во дворе зажигали фонари, в распахнутые двери главного зала вносили ель, а несколько горничных бежали следом, подбирая осыпавшуюся хвою. Я сделала вид, что поверила Рейнару, и только проследила, чтобы он вошёл в дом, прежде чем сани отправились на конюшню.

Но вечером, когда принесла настой в малую библиотеку, он спал в кресле у камина.

На коленях лежала раскрытая книга, голова была откинута, одна рука бессильно свисала вдоль подлокотника. В покое лицо Рейнара утратило привычную суровость. Я вдруг ясно увидела усталость, которую он скрывал за насмешками, делами и бесконечной властью над собой.

Он выглядел не просто утомлённым. Изнурённым.

Я поставила чашку на стол и осторожно забрала книгу. Рейнар проснулся мгновенно, перехватив моё запястье прежде, чем успел открыть глаза.

— Это я, — прошептала я.

Пальцы сразу разжались.

— Простите. Привычка.

— Отдыхать с таким усердием, будто на тебя нападают?

— Ты очень опасно приближалась к моей книге.

Я взглянула на обложку. Это оказался трактат о торговых пошлинах северных портов.

— Теперь понимаю. Ради подобного чтения люди способны на убийство.

— Ты просто не дошла до таблиц.

Рейнар сделал глоток настоя, скривился и заявил, что тот напоминает воду, которой мыли старые сапоги. Я ответила, что в следующий раз добавлю сами сапоги для вкуса. Спор продолжился ещё четверть часа и незаметно перешёл на книги.

Он считал романы бесполезными, потому что люди в них принимали решения, которые ни один разумный человек не принял бы. Я возразила, что разумные решения редко создают интересные истории. Рейнар заявил, что героиня лежавшей на столе книги могла избавиться от половины бед, если бы задала один прямой вопрос. Я напомнила, что некоторые мужчины способны годами скрывать важные вещи, а потом удивляются, почему женщины не задают правильных вопросов.

После этого он замолчал.

— Удар ниже пояса, госпожа Мур.

— Зато заслуженный.

— Дайте мне книгу. Я найду место, где героиня тоже ведёт себя неразумно.

Так мы просидели до полуночи — каждый со своей книгой, но читали мало. Рейнар время от времени зачитывал особенно нелепые строки из трактата таким торжественным голосом, словно объявлял государственный указ. Я отвечала отрывками из романа. Над камином пахла еловая гирлянда, между ветвями поблёскивали золотые орехи, а на столе остывал пряный яблочный напиток. За окнами бесшумно падал снег, в камине оседали угли, и впервые Эшворт показался мне не огромным чужим дворцом, а домом, который готовился к празднику и позволял мне участвовать в его ожидании.

Потом Рейнар проводил меня до покоев. У наружной двери он остановился.

— Доброй ночи, Элиза.

— Доброй ночи, Рейнар.

Между нашими комнатами был другой путь — гораздо короче. Но он не взглянул в сторону смежной двери даже тогда, когда вошёл к себе.