— Я исполниля свой долг, ваше величество.

— Корона не забудет вашей смелости.

По залу прошёл сдержанный смех. Ричард кивнул Рейнару.

Он стоял справа от трона в чёрном парадном камзоле с серебряным волком на груди. Дождавшись, когда стихнут поздравления, Рейнар вышел вперёд и остановился рядом со мной.

— На рождественском балу в Эшворте я назвал этой женщине и всему собравшемуся обществу её настоящее имя, — произнёс он. Голос был ровным, властным и хорошо слышным даже у дальних дверей. — Тогда же я дал слово вернуть ей всё, что было отнято после смерти родителей. Несколько дней назад корона признала Элизу законной наследницей Розвудов, и она стала моей женой. Отныне расследование утраченных земель, денег и семейного имущества находится под моим личным надзором.

Несколько придворных беспокойно переглянулись. У многих имелись родственники, успевшие купить или получить часть владений исчезнувшего рода. Рейнар заметил это и холодно усмехнулся.

— Добросовестные приобретатели получат возмещение после суда. Виновные в подлоге, похищении и попытке убийства лишатся не только приобретённого. Я отвечаю за то, чтобы имя Розвуд больше не пришлось прятать, и исполню обещанное независимо от количества недовольных при дворе.

Он говорил не вместо меня. Наследный принц объявлял решение по делу, за которое взял ответственность как будущий правитель. Мне оставалось определить, что делать с возвращённым домом, но отвоёвывать его у десятков влиятельных людей в одиночку Рейнар не позволил бы.

Закончив, он повернулся ко мне и взял за руку.

— При венчании ты приняла имя Вулфскаров, но не отказалась от собственного. Отныне двор будет помнить оба. Ты моя жена, принцесса Нордвейна и единственная хозяйка возвращённых владений Розвудов. Ни одно из этих прав не отменяет другое.

— Ты опять объявляешь мою судьбу перед всем двором.

Голубые глаза сузились.

— Судьбу ты выбрала сама, когда сказала «да» у алтаря. Я лишь объясняю присутствующим последствия, чтобы никому не пришло в голову проверить границы моего терпения.

В галерее сделалось особенно тихо. Несколько мужчин, ещё недавно готовых спорить за земли Розвудов, старательно избегали его взгляда.

— В таком случае объяснение получилось достаточно ясным, — признала я.

— Другого и не требовалось.

Рейнар притянул меня к себе. На глазах у короля, министров и половины столичной знати он поцеловал меня — недолго, но с такой спокойной уверенностью, что необходимость в дальнейших объяснениях исчезла. Когда он отстранился, Ричард постучал перстнем по подлокотнику.

— Если семейный совет закончил разъяснять двору очевидное, — сухо произнёс король, хотя глаза его улыбались, — предлагаю перейти к делам государства. Желательно без новых похищений, отравлений и проклятий.

— Я прослежу, — ответил Рейнар.

— Именно эта фраза обычно предшествует бедствию, — заметила я.

Смех прокатился по галерее, нарушая тяжёлую торжественность последних дней. Рейнар переплёл свои пальцы с моими. Я почувствовала под ладонью ровное тепло и биение крови. Его сердце больше не принадлежало проклятию. Но и мне оно не принадлежало как вещь. Рейнар отдал его свободно. Я так же свободно приняла — и вручила ему своё.

Эпилог

За пять лет Эшворт привык ко многому.

К тому, что хозяйка могла прервать официальный приём ради заболевшей кухарки. К тому, что наследный принц возвращался с заседания государственного совета, снимал парадный камзол и отправлялся проверять новые ульи. К ученицам из «Дома Норы», приезжавшим на летние занятия по травничеству, и к деревенским детям, которых теперь не прогоняли от парадных ворот.

Но к топоту двух пар маленьких ног старый дом так и не привык.

Утро было дождливым, поэтому прогулку отменили. Это решение гувернантки близнецы восприняли как разрешение превратить западную галерею в беговую дорожку. Сначала между портретами Вулфскаров пронеслась Элеонора, которую все домашние звали Норой. Тёмные локоны выбились из двух лент, юбка задралась выше колен, а в поднятой руке была зажата одинокая конфета в блестящей красной обёртке.

Следом бежал Эдмунд. Каштановые волосы, пронзительно-голубые глаза и упрямо сдвинутые брови делали его уменьшенной копией отца. Даже сердился он, как Рейнар: молча, сосредоточенно и с таким видом, будто собирался не отнять сладость у сестры, а восстановить справедливость во всём королевстве.

— Отдай! — потребовал Эдмунд, едва не задев плечом столик у стены.

— Она моя! — Нора прижала конфету к груди и прибавила шагу.

— Тогда верни пирожное!

— Я его не брала. Я только попробовала крем!

— Ты попробовала всё пирожное!

Они миновали последний поворот, налетели вдвоём на закрытую дверь столовой и, не успев затормозить, ввалились внутрь вместе с ней.

За столом завтракали трое взрослых.

Король Ричард сидел во главе стола, хотя каждый раз уверял, что приезжает в Эшворт исключительно как дед и потому не нуждается в церемониях. Перед ним лежали государственные донесения, рядом остывал кофе, а на коленях почему-то находился деревянный конь без одного колеса. Рейнар читал письмо из северного порта. Я просматривала ежемесячный отчёт лечебного дома, стараясь одновременно съесть яйцо прежде, чем оно окончательно остынет.

При появлении детей мы подняли головы.

Нора первой оценила расстановку сил и бросилась ко мне. Эдмунд выбрал отца. Оба заговорили одновременно, громко и с полной уверенностью в собственной невиновности.

— Мамочка, Эдмунд опять забрал мою конфету!

— Папа, она стащила моё пирожное!

— Он сам его оставил!

— Я ходил за молоком!

— А конфету мне подарил дедушка!

— За то, что ты не съела кашу!

Последняя подробность заставила меня посмотреть на короля. Ричард медленно поднёс чашку к губам, скрывая улыбку.

— Ваше величество, — произнесла я с укором, — мы договаривались не награждать детей сладостями за несъеденный завтрак.

— Я наградил внучку за честность, — невозмутимо возразил он. — Она прямо призналась, что не намерена доедать кашу. При дворе такая откровенность встречается редко и заслуживает поощрения.

— Дети, — сказал Рейнар.

Он не повысил голоса, однако близнецы сразу замолчали. Эдмунд выпрямился возле его кресла. Нора перестала разворачивать конфету и спрятала руки за спину. Они не боялись отца, но хорошо знали этот тон: наследный принц закончил слушать шум и намеревался разобраться в фактах.

Рейнар сложил письмо и отодвинул тарелку.

— По одному. Эдмунд, начинай.

Мальчик собрался с мыслями, сделав удивительно похожее на отцовское лицо.

— Мне дали пирожное с вишней. Я съел половину и пошёл попросить молока. Когда вернулся, тарелка была пустая, а Нора облизывала пальцы.

— Я не облизывала! — не выдержала сестра. — Я вытирала крем.

Рейнар перевёл на неё взгляд.

— Твоя очередь ещё не наступила.

Нора прикусила губу и замолчала. Эта привычка была моей. Как и тёмные волосы, маленькая складка между бровями и уверенность, что любое правило можно признать разумным только после подробного объяснения.

— Что ты сделал потом? — спросил Рейнар у сына.

— Взял её конфету.

— Почему?

Эдмунд посмотрел на отца так, словно ответ был очевиден.

— За пирожное.

— Она разрешила?

— Нет.

— Значит, ты взял чужое без разрешения.

Голубые глаза мальчика потемнели. Он уже понял, куда ведёт разговор, но сдаваться не собирался.

— Она первая взяла моё.

— Чужой проступок не превращает твой в правильный, — твёрдо произнёс Рейнар. — Если с тобой поступили несправедливо, ты идёшь к взрослым. Самовольное возмездие оставь людям, которые хотят закончить жизнь в тюрьме или государственном совете.

Король негромко кашлянул в чашку.

— Я всё слышу.

— На это и рассчитывал, — спокойно ответил сын.

Ричард спрятал улыбку за салфеткой, а Рейнар повернулся к дочери.