В день похорон маменьки Норы пчёлы в нашем саду вели себя так, словно ничего не случилось. Они деловито гудели над поздней лавандой, ныряли в раскрытые чашечки мальвы и сердито толкались возле ульев. Солнце грело потемневшие доски, пахло воском, мёдом и нагретой травой. Всё было привычным до жестокости. Даже старая груша у колодца, которую маменька каждую весну обещала спилить, шевелила листьями и роняла на землю мелкие твёрдые плоды. Только под восточной яблоней лежала свежая земля.

Я стояла перед невысоким холмиком, сжимая в руке веточку розмарина. В наших краях розмарин клали в могилу, чтобы умершего помнили, хотя маменька считала этот обычай расточительством.

«Память в голове держат, девочка, а хорошую траву — в сухом ящике», — непременно сказала бы она, увидев, сколько душистых веточек сельчане бросили на крышку гроба. Но сказать уже не могла.

Я опустилась на колени и воткнула розмарин в рыхлую землю. Пальцы сразу испачкались, под ноготь забился тёмный комочек. Можно было надеть перчатки. Маменька учила меня беречь руки: по трещинам в коже в тело проникает зараза, а лекарка с больными пальцами полезна примерно так же, как беззубая пила. Утром я даже положила перчатки возле двери, но забыла их там.

Последнюю неделю я вообще многое забывала: закрыть заслонку в печи, посолить суп, подоить козу до того, как та начинала возмущённо бодать дверь хлева. Дважды ставила на огонь пустой чайник, а вчера обнаружила нож для хлеба в корзине с чистым бельём. Маменька посмеялась бы, потом нахмурилась и велела поспать. Я бы ответила, что непременно посплю, когда закончу работу. Теперь никто не приказывал мне отдыхать.

Я поднялась и оглянулась на людей, собравшихся за плетнём. Они пришли из трёх ближайших деревень и стояли неловкой плотной группой, не зная, пора ли уходить или следует ещё немного помолчать. Мужчины сняли шапки. Женщины держали корзины, свёртки и кувшины — будто опасались, что я останусь без маменьки и немедленно забуду, чем питаются живые люди.

Староста Элмер первым переступил с ноги на ногу.

— Хорошая была женщина, — произнёс он, разглаживая седые усы. — Строгая, конечно. Мою Марту однажды половником ударила.

— Ваша Марта пришла к ней на девятом месяце и предложила помочь передвинуть сундук, — напомнила я. — Маменька сочла, что словами до неё не достучаться.

— Так ведь помогло. — Староста вздохнул и снова посмотрел на могилу. — Марта после того три дня сидела смирно. Редкое событие.

Его жена, стоявшая рядом с младшей дочерью, шмыгнула носом.

— Нора нашего Фина приняла, когда повитуха из Торнли в снегу застряла. Он тогда не дышал. Она его вниз головой держала, по пяткам хлопала и ругалась так, что ребёнок, должно быть, решил вернуться из одного любопытства.

Фину исполнилось восемь. Сейчас он прятался за материной юбкой, крепко прижимая к груди деревянную лошадку, и смотрел на могилу круглыми испуганными глазами. Маменька говорила, что дети понимают смерть лучше взрослых: взрослые придумывают красивые слова, а дети сразу замечают, что человека больше нет за столом.

— Она ещё говорила, что у него лёгкие хорошие, — добавила Марта, вытирая щёку краем платка. — И что голос будет громкий.

— В этом она не ошиблась, — согласился староста.

Люди тихо засмеялись. Смех получился виноватым, но мне стало легче. Маменька Нора не любила торжественной скорби и наверняка рассердилась бы, увидев, как мы стараемся выглядеть достойно, вместо того чтобы вспомнить хоть что-нибудь живое.

Постепенно заговорили все. Мельник рассказал, как она заставила его три недели пить горький настой, а позже призналась, что последние семь дней наливала в кружку обычную воду: хотела проверить, не выздоравливает ли он от одного страха перед следующим приёмом. Жена угольщика вспомнила, как маменька Нора ночью шла через лес к её заболевшему сыну и всю дорогу бранила мужа за плохой фонарь. Молодая Гвен, недавно родившая двойню, ничего не сказала — только обняла меня и заплакала в плечо.

Именно от Гвен маменька возвращалась неделю назад.

Роды начались раньше срока и длились почти сутки. Мальчики лежали неправильно; один родился слабым, второй долго не подавал голоса. Маменька спасла обоих, а на обратном пути попала под холодный дождь. Она вошла в дом промокшая до нижней рубашки, поставила корзину на стол и первым делом сообщила, что Гвен следует кормить крепким бульоном, а не той водицей, которую её свекровь называет супом.

Только потом позволила мне снять с неё плащ. К вечеру у неё начался жар. Я сделала всё, чему она меня учила. Растирала руки и ноги, меняла влажное бельё, поила маленькими глотками, проветривала комнату, следила, чтобы в груди не скапливалась тяжесть. На третий день послала мальчишку за старым доктором Фоули в Харроуфилд. Доктор передал порошки и велел не беспокоить его без крайней надобности. Крайняя надобность, по-видимому, должна была сама явиться в город, снять шляпу и оплатить визит серебром.

Порошки маменька понюхала, поморщилась и сказала, что за такую смесь приличного аптекаря следовало бы отлупить его же ступкой. На шестую ночь она перестала узнавать комнату. На седьмое утро попросила открыть окно.

Я не хотела. Воздух был холодным, над садом лежал туман, а от каждого сквозняка маменька начинала кашлять. Но она рассердилась — слабо, едва шевельнув бровями, и я подчинилась. В спальню вошёл запах влажной земли, яблок и последних роз.

— Осень близко, — прошептала она.

— До осени ещё десять дней.

— Зима всё равно приходит раньше, чем её ждёшь. Проверь крышу над кладовой. И не покупай муку у Бреннана, пока не просеешь при нём. Он смешивает хорошую со старой.

— Сами проверите, когда поправитесь.

Она посмотрела на меня ясными серыми глазами. Жар на несколько минут отступил, и от этого стало страшнее.

— Элиза.

— Не хочу.

— Я ещё ничего не сказала.

— Всё равно не хочу.

Маменька с трудом подняла руку и коснулась моей щеки. Ладонь была сухой и горячей, пальцы почти ничего не весили.

— Тогда просто послушай. Дом твой. Сад твой. В старом сундуке под зимними одеялами лежат бумаги твоей матери. Не доставай их без нужды и никому не показывай печать. Если придут люди Розвудов — не верь первому слову, даже если они станут плакать и называть тебя родной кровью.

Я накрыла её руку своей.

— Они не знают, где я.

— Люди узнают всё, если за знание хорошо заплатить.

— Я никуда не уйду.

— Иногда уходить приходится не от страха, а ради того, чтобы однажды вернуться. — Она закрыла глаза, собираясь с силами. — И не выходи за Харроу.

Несмотря на слёзы, у меня вырвался короткий смешок.

— Вот это наставление я запомню без труда.

— Он смотрит на тебя как кот на сливки. Не любит, а уже считает своими.

— Я ему отказала. Это не обсуждается.

— Отказ для порядочного мужчины — ответ. Для Харроу — оскорбление. Запри дверь, если снова приедет один.

Она умерла через два часа, не проснувшись. Теперь дверь действительно следовало запирать. И крышу проверить. И муку просеивать при Бреннане. Дел было столько, что хватило бы на две жизни, а у меня внезапно осталась только одна — собственная.

Люди начали расходиться после полудня. Каждый оставил что-нибудь на длинном столе под навесом: круг сыра, мешочек овсяной крупы, копчёного гуся, две связки лука, кувшин мёда, корзину яиц. Гвен принесла кусок хорошего льняного полотна.

— Это слишком дорого, — возразила я, проведя пальцами по ровному переплетению нитей. — Забери. Тебе пелёнки нужны.

— У меня ещё есть. Маменька Нора не взяла платы за роды.

— Она никогда не брала с рожениц.

— Поэтому возьми ты.

Гвен говорила тихо, но упрямство в её лице мне было знакомо. Два дня назад она родила близнецов, а уже сегодня пришла через половину леса, чтобы проводить маменьку. Спорить с такой женщиной было всё равно что объяснять каменной ограде преимущества нового местоположения.