Он хотел ответить колкостью, но смог только резко вдохнуть. Ладонь прижал к левой стороне груди.сНе к боку. К сердцу.сЯ взяла его за запястье. Пульс оказался таким же странным, как после лазарета: медленный, проваливающийся, будто сердце забывало сделать следующий удар, а потом судорожно наверстывало упущенное.

— В постель, — приказала я.

— Я сам.

Рейнар упёрся рукой в кресло и попытался подняться. Ноги его не удержали. Я едва успела подставить плечо, прежде чем он снова упал.

— Безусловно, — сказала я, обхватывая его за талию. — Ты великолепно справляешься. Особенно изящно получается падать.

— Элиза…

— Силы на спор у тебя остались. Значит, до кровати дойдёшь.

Мы поднялись вместе. Рейнар был слишком тяжёлым, слишком высоким, и несколько шагов до постели превратились в настоящее сражение. Он пытался не опираться на меня всем телом, я злилась на его гордость и крепче держала за пояс. Добравшись до кровати, мы почти рухнули на неё вдвоём.

Я успела отстраниться и поправила халат.

Рейнар лежал, закрыв глаза. Дыхание понемногу выравнивалось, но пальцы оставались ледяными. На груди, там, где он прижимал ладонь, кожа была холоднее, чем на запястье. Не прохладной — почти мёртвой. Такого не могло быть от старой раны.

Я поднесла свечу ближе, осмотрела грудь и бок. На коже виднелись старые шрамы, однако ни один не воспалился. Зато под левым ребром проступала тонкая тень, похожая на расходящиеся ветви инея. Когда я коснулась её, Рейнар резко открыл глаза и перехватил мою руку.

— Не надо.

— Тебе больно?

— Нет.

— Тогда отпустите.

Он не отпускал ещё несколько мгновений. Его ладонь была холодной, но там, где наши пальцы соприкасались, кожа понемногу согревалась. Тень под ребром бледнела. Я смотрела на неё, не веря собственным глазам.

Рейнар тоже это заметил. В его взгляде мелькнуло чувство, которого я не успела понять: надежда или страх.

Он разжал пальцы и натянул рубашку.

— Старая рана, — повторил упрямо.

— Раны не покрываются инеем.

— Эта покрывается.

— Очень содержательно. Где ты её получил?

— В лесу.

— Когда?

— Давно.

— Чем тебя ранили?

Рейнар посмотрел на меня из-под опущенных ресниц.

— Любопытством целительницы.

Я едва не швырнула в него подушкой. Однако гнев отступил, когда он снова побледнел.

— Хорошо. Сегодня я не стану тебя допрашивать. Но не потому, что поверила. Ты расскажешь мне правду, когда сможешь сидеть и лгать убедительнее.

Я укрыла его одеялом, растёрла холодные руки и подбросила поленьев в камин. Затем через наружную дверь прошла на кухню. Дом спал, лишь дежурный лакей клевал носом в холле. Я попросила его никого не будить и сама приготовила настой: боярышник для сердца, мелиссу для ровного дыхания, щепоть пустырника и немного мёда, чтобы Рейнар не заявил, будто я снова сварила старые сапоги.

Когда вернулась, он лежал так же, но глаза были открыты.

— Ты ушла, — сказал он.

В этих двух словах прозвучало столько неприкрытой тревоги, что я остановилась.

— За лекарством.

— Я понял.

Нет, не понял. В то мгновение, когда проснулся один, он успел решить что-то другое. Я не стала спрашивать. Рейнар выпил настой без привычных жалоб. Я сидела на краю кровати, придерживая чашку, потому что его пальцы всё ещё дрожали. Когда он закончил, собиралась перейти в кресло, но Рейнар удержал меня за рукав. Не властно. Почти бессознательно.

— Останьтесь, — попросил он.

Впервые за долгое время он не скрывал слабости и не пытался превратить просьбу в приказ. Я накрыла его руку своей.

— Останусь.

Он отпустил рукав и закрыл глаза.

Я устроилась в кресле у кровати. Огонь потрескивал, за окнами снег серебрился в лунном свете, а ветер тихо осыпал с еловых ветвей белую пыль. Из коридора едва ощутимо пахло воском, хвоей и апельсинами. Даже в эту тревожную ночь дворец хранил тёплое ожидание праздника. Рейнар засыпал беспокойно. Иногда дыхание замедлялось так сильно, что я вставала и склонялась к нему, проверяя пульс. Тогда сердце начинало биться ровнее, словно одного моего прикосновения было достаточно.

Это пугало.

Но ещё сильнее пугало то, что мне хотелось не убирать руку.

Ближе к рассвету Рейнар открыл глаза. Взгляд был мутным от сна, но уже осмысленным. Он повернул голову к смежной двери. Та оставалась распахнутой, и за ней виднелась моя тёмная спальня.

— Ты всё-таки пришла, — прошептал он.

Я проследила за его взглядом.

— Ты слишком долго учился стучать, чтобы я сделала вид, будто не услышала твоего падения.

На губах Рейнара появилась едва заметная улыбка. Через мгновение он снова уснул. Я осталась до утра. Когда за шторами посерело небо, его лицо приобрело обычный цвет, руки согрелись, а пульс стал ровнее. Я поднялась, поправила съехавшее одеяло и тихо вернулась в свою спальню. У двери я задержалась. Достаточно было одного движения, чтобы плотно закрыть створку, отделить мои комнаты от его и убедить себя, что ночная тревога ничего не изменила. Я не стала этого делать. Оставила дверь распахнутой шире, чем прежде. Когда позднее Рейнар проснулся, он наверняка её увидел. Но за завтраком ничего не сказал. И именно поэтому я поняла, что поступила правильно.

Глава 15. Рождественский бал

За шесть дней до Рождества на кухне Эшворта пропали двести имбирных волков.

Бесс обнаружила исчезновение на рассвете. Её возмущённый крик поднял с постелей поварят, разогнал кошек и заставил дежурного лакея прибежать с кочергой, решив, что в дом ворвались грабители. В некотором смысле так оно и было. На длинном столе остались пустые противни, дорожка сахарной пудры и одинокий волчий хвост, валявшийся возле двери в кладовую.

— Двести штук! — повторяла Бесс, размахивая уцелевшим хвостом. — Я собственными руками вырезала им уши. Том два вечера обжигал пальцы о глазурь. А этот маленький разбойник съел целую стаю!

Обвиняемый сидел под столом и смотрел на нас с оскорблённой невинностью.

— Рыжка не могла съесть двести печений, — возразила я, опускаясь на колени. Живот у собаки не раздулся, на усах не осталось крошек, а дышала она без обычного чесночного запаха, появлявшегося после кухонных краж. — Она весит меньше одного противня.

— Значит, у неё сообщники.

Рыжка вильнула хвостом, услышав знакомое слово, и выронила из пасти обрывок красной ленты.

След привёл нас в прачечную. Там в большой корзине для чистых простыней обнаружились бумажные свёртки с печеньем. Юная судомойка Мэгги, двое поварят и конюшенный мальчик Финн собирались тайком отнести волков деревенским детям, которым, по их словам, «на господский праздник всё равно не попасть».

Бесс выслушала признание с лицом судьи, готового приговорить преступников к пожизненной чистке котлов. Потом отвернулась, шумно высморкалась в передник и велела перенести свёртки в кладовую.

— Нечего было красть, — проворчала она. — Я бы сама дала. И глазурь на этих мордах не высохла. Так дарить нельзя.

К обеду мы испекли ещё три сотни волков. Половину предназначили детям слуг и деревенских семей, четверть — гостям бала, остальные Бесс заперла в верхнем шкафу, ключ повесила себе на шею и всякий раз подозрительно ощупывала его, если рядом проходила Рыжка.

Так начиналась последняя неделя перед первым большим рождественским балом в Эшворте за много лет.

Дом жил от рассвета до глубокой ночи. В восточной галерее музыканты репетировали контрдансы, и звуки скрипок смешивались со стуком молотков. Горничные проветривали гостевые спальни, выбивали ковры на снегу и перекладывали постели нагретыми кирпичами. Лакеи начищали серебро, пересчитывали бокалы и развозили последние приглашения. Конюхи освобождали от снега подъездную дорогу, а плотники устанавливали вдоль неё фонари, чтобы экипажи не сбились с пути после полуночи.

Мне следовало лишь отдавать распоряжения. По крайней мере, так считал Гидеон.