— Хозяйка дома не обязана сама таскать корзины с остролистом, — сообщил он, застав меня на лестнице с охапкой колючих ветвей.

— Я не хозяйка дома.

— Тогда тем более не обязаны. Гостье положено сидеть в гостиной и жаловаться, что зелень подобрана не в тон обивке.

— Я не умею жаловаться без дела.

— Это серьёзный недостаток для светской дамы.

Гидеон отнял у меня корзину и передал проходившему лакею. Через минуту я взяла другую.

К вечеру главная лестница утонула в хвое, плюще и алых лентах. В высоких оконных нишах стояли белые свечи, обвитые веточками розмарина, а над центральной аркой садовники закрепили большой поцелуйный шар из омелы, остролиста, красных яблок и серебряных колокольчиков. Каждый сквозняк заставлял их едва слышно звенеть.

Ель занимала почётное место в парадном зале. Её верхушка почти касалась расписного потолка. На ветвях висели деревянные ангелы, стеклянные звёзды, засушенные апельсиновые кружки, позолоченные орехи и пряничные фигурки. Маленького волчонка с отломанным ухом я поместила в середину, где Рыжка не могла до него добраться.

Рейнар нашёл меня на лестнице в тот момент, когда я пыталась привязать к верхней ветке последнюю золотую ленту.

— Ты опять решила сломать шею без посторонней помощи? — спросил он снизу.

Я посмотрела через плечо. Он только что вернулся с объезда: чёрный плащ был припорошён снегом, щёки покраснели от мороза, а в волосах застряли две снежинки. Рейнар снял перчатки и положил ладони на лестницу, удерживая её, хотя с другой стороны уже стоял лакей.

— Я украшаю дом.

— С высоты двенадцати футов.

— Верхушка сама ко мне не спустилась.

— Неблагодарная ель.

Я закрепила ленту и начала спускаться. На третьей ступеньке подол зацепился за сучок. Лестница не качнулась — Рейнар держал крепко, — но я потеряла равновесие и оказалась у него в руках.

Он поймал меня легко, обхватив за талию. Лакей благоразумно отвернулся к стене. Я же смотрела Рейнару в лицо и вдруг забыла, что в зале находились слуги, плотники и целая толпа горничных.

— Я предупреждал, — негромко произнёс он.

— Ты только рад возможности меня поймать.

— Разумеется. Но это не делает твоё падение менее безрассудным.

Он не поставил меня сразу. Сделал вид, будто проверяет, твёрдо ли я стою, провёл ладонями по талии и задержал пальцы на спине. От прикосновения под шерстяным платьем разлилось знакомое тепло.

— Все смотрят, — прошептала я.

— Пусть завидуют.

— Слуги не завидуют хозяевам. Они потом обсуждают их в людской.

— Тогда подарим им достойную тему.

Рейнар наклонился и поцеловал меня. Недолго, но совершенно бесстыдно. В стороне кто-то уронил коробку с игрушками. Раздался сдавленный смешок госпожи Марш.

Я отстранилась, чувствуя, как пылают щёки.

— Ты неисправим.

— Я исправляюсь только в существенных вопросах. В приятных намерен остаться прежним.

Он всё-таки поставил меня на пол и поправил ленту в моих волосах, случайно развязавшуюся во время падения.

— Сегодня вечером я тебя не увижу? — спросил Рейнар уже тише.

— Увидишь за ужином.

— Я имел в виду после ужина.

Последние недели мы проводили вечера вместе. Иногда играли в шахматы, иногда читали у камина, а порой просто сидели рядом, разговаривая о прожитом дне. Эти встречи стали настолько привычными, что один вечер в одиночестве уже казался потерей.

— Мне нужно проверить гостевые комнаты и закончить подарки, — с сожалением объяснила я. — И ещё у меня назначена встреча с Кларой.

— Таинственная?

— Женская.

Рейнар прищурился.

— Это одно и то же.

Он не знал, что встреча была связана с тремя большими коробками, тайно доставленными через дверь для прислуги. Мадам Делакруа приехала лично, сопровождаемая двумя помощницами, и потребовала провести её в мои покои так, чтобы хозяин Эшворта не увидел ни лоскутка ткани.

Сохранить платье в тайне оказалось сложнее, чем приготовить бал на сотню гостей.

Первую примерку провели в кабинете покойной леди Элеоноры. Клара заперла наружную дверь, госпожа Марш встала на страже в коридоре, а Рыжку пришлось подкупить колбасой, чтобы она не царапалась внутрь. Мадам Делакруа разложила на диване слои шёлка, прозрачной органзы, жемчужные нити и золотую тесьму.

— Это не платье, — благоговейно выдохнула Клара. — Это морская пена.

— Морская пена не требует двух месяцев работы и не умеет выставлять счета, — отрезала модистка, вынимая лиф. — Осторожнее с жемчугом. Его пришивали по одной бусине.

Платье придумали по старой гравюре с изображением богини, рождающейся из волн. Корсетный лиф цвета тёплого жемчуга расходился мягкими линиями, напоминавшими створки раковины. Золотая вышивка поднималась от талии тонкими ветвями морских трав, среди которых сияли жемчужины, прозрачный бисер и бледные перламутровые камни. Юбка состояла из множества лёгких слоёв — слоновой кости, песочного золота, морской пены и едва заметной лазури. При каждом шаге оттенки перетекали один в другой, как вода на мелководье.

Асимметричные складки открывали ногу во время движения почти до колена. Для привычной к закрытым шерстяным платьям женщины это казалось невероятной смелостью. Длинный прозрачный шлейф ниспадал сзади свободными волнами, а возле поясницы ткань собиралась в перламутровую раковину, от которой расходились тонкие жемчужные цепочки.

Когда помощницы затянули корсет и расправили юбку, я не сразу узнала женщину в зеркале.

Она была высокой, светлой и какой-то нездешней. Плечи оставались открытыми, талия казалась тоньше, а грудь — полнее из-за скульптурных линий лифа. Прозрачные верхние слои дрожали от дыхания. Я повернулась, и золотые нити поймали свет свечей.

— Это слишком, — прошептала я.

— Именно столько, сколько нужно, — возразила мадам Делакруа, поправляя драпировку. — На балу половина женщин постарается выглядеть богаче тебя. Другая половина — моложе. Ты же должна выглядеть собой, только так, чтобы никто не смог отвести глаз.

— Один человек особенно, — вставила Клара.

Я бросила на неё предупреждающий взгляд.

— Что? — невинно спросила она. — Мы ведь не ради госпожи Марш всё это скрываем.

Экономка за дверью громко кашлянула.

— Я всё слышу!

Мадам Делакруа потребовала пройтись по комнате, повернуться, сесть и подняться по двум ступеням приставной лестницы. После каждого движения она втыкала новые булавки, укорачивала одну складку и удлиняла другую. Наконец платье сняли и снова спрятали в коробки.

— До самого бала не показывать хозяину, — приказала модистка помощницам. — Мужчина, увидевший незаконченное произведение, обязательно скажет глупость и испортит женщине удовольствие.

— Рейнар скажет глупость, даже увидев законченное, — заметила я.

— Тогда хотя бы глупость будет искренней.

На кухне времени для тайн не оставалось.

За два дня до праздника там одновременно варили бульон, замачивали гуся, чистили рыбу, толкли миндаль и выясняли, куда исчезла половина засахаренной вишни. На одной печи доходил сливовый пудинг, на другой уваривался апельсиновый крем. С потолочных балок свисали связки пряных трав, возле дверей остывали пироги, а на дальнем столе Мэгги рисовала сахарной глазурью окна на маленьких пряничных домиках.

Я составила меню так, чтобы после ужина гости могли танцевать, а не лежать неподвижно, прощаясь с жизнью. Рядом с традиционным ростбифом и гусем с яблоками появились запечённая форель, зимние овощи в медовой глазури, салат из свёклы, яблок и орехов, лёгкий бульон с кореньями. Бесс сначала назвала салат «кормом для коз», но, попробовав заправку из горчицы и орехового масла, потребовала записать рецепт в её личную книгу.

— Только не говорите гостям, что там свёкла, — распорядилась она. — Знатные люди едят её охотно, пока не знают, что едят.

Рейнар появлялся на кухне несколько раз в день. Официально — проверить приготовления. На деле он воровал вишню, пробовал крем и мешал мне работать.