— Тебе нечем заняться? — спросила я, отнимая у него миску с миндальным тестом.

— Я хозяин дома. Мне положено следить за качеством.

— Ты съел шесть пирожных.

— И уже могу уверенно заявить, что все шесть были превосходны.

Он стоял за моей спиной слишком близко, положив ладони на край стола по обе стороны от меня. Я чувствовала его дыхание у виска и тепло груди сквозь платье. Бесс демонстративно гремела кастрюлями, но не прогоняла.

— Если ты не отойдёшь, я испачкаю тебя мукой.

— Угрожаешь?

Я зачерпнула муку двумя пальцами и провела белую полоску по его щеке.

Рейнар замер. Потом медленно улыбнулся.

— Нападение на хозяина Эшворта при свидетелях.

— Суд оправдает меня.

— До суда ты не доживёшь.

Он перехватил меня за талию, развернул и прижал к столу. Я успела упереться ладонями в его грудь, но отступать было поздно. Рейнар коснулся губами уголка моего рта, потом щеки и наконец поцеловал по-настоящему — медленно и сладко, со вкусом украденного миндаля.

— Молодой господин, — сурово произнесла Бесс, — если вы намерены соблазнять мою помощницу, делайте это подальше от пудинга. Он легко впитывает чужие запахи.

Рейнар оторвался от меня, но рук не убрал.

— Она первая напала.

— Я видела. И полностью её поддерживаю.

Он отпустил меня, забрал с противня седьмое пирожное и ушёл, оставив всю кухню смеяться. Я попыталась вернуться к тесту, но руки дрожали, а сердце отказывалось помнить приличный ритм.

Тело и вправду не умело сердиться так долго, как разум. Оно откликалось на каждый взгляд, ожидало его шагов за смежной дверью и просыпалось ночами от снов, в которых Рейнар касался меня без всякой сдержанности. Я всё ещё не знала многого о мужской любви, но уже знала собственное желание. Оно жило под кожей тихим жаром и усиливалось всякий раз, когда Рейнар обнимал меня так, словно ему было трудно отпустить.

И всё же между нами оставалась моя главная ложь.

В ночь перед Рождеством снегопад прекратился.

Над Эшвортом раскинулось чистое звёздное небо. Луна серебрила парк, ель в парадном зале мерцала незажжёнными украшениями, а дом наконец затих. Даже кухня уснула после полуночи. Завтра слуги встанут до рассвета, запылают печи, зазвонят колокола и к воротам потянутся первые экипажи. Но несколько часов дворец принадлежал тишине.

Я сидела на кровати, держа на коленях медальон матери. Рядом лежала папка с бумагами, найденными в сундуке Норы: моё свидетельство о рождении, письма отца, копия брачного договора родителей и старый лист с гербом — розовым деревом на серебряном поле. Всю жизнь эти документы означали опасность. Из-за них меня могли найти люди, пожелавшие получить земли и состояние Розвудов. Нора учила: имя следует вернуть только тогда, когда рядом окажется человек, которому я смогу доверить не только жизнь, но и право знать правду.

Я не была уверена, что подобное время действительно наступило. Но на следующий вечер Рейнар увидит меня среди сотни гостей. Он будет смотреть, танцевать, улыбаться и, возможно, говорить о будущем. Я не могла позволить ему любить женщину, имени которой он не знал.

Смежная дверь была приоткрыта. Я поднялась, взяла бумаги и вошла. Рейнар находился у камина. На нём были тёмные домашние штаны и расстёгнутая у горла рубашка. Он сидел в кресле, держа на коленях небольшую деревянную коробку, но при моём появлении быстро закрыл крышку и поставил коробку на стол.

— Не спится? — спросил он.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Рейнар сразу поднялся. Улыбка исчезла, взгляд стал внимательным.

— Что случилось?

Я протянула медальон. На его лицевой стороне была вырезана дикая роза. Рейнар нажал скрытую защёлку, и створки раскрылись. Внутри сохранились крохотные портреты моих родителей и тот же герб, что на бумагах. Он узнал его. Это стало ясно по тому, как замерли пальцы.

— Розвуды, — произнёс Рейнар. — Этот знак принадлежал дому Розвудов.

— Принадлежит, — поправила я. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Дом ещё не исчез.

Рейнар поднял на меня глаза.

— Элиза…

— Мур — фамилия Норы. Она дала её мне, когда увезла из родового поместья. Моё полное имя — Элиза Марианна Розвуд. Я единственная дочь лорда Эдмунда Розвуда и леди Амалии Вэрн. Единственная законная наследница.

Я положила папку на стол и раскрыла документы. Рейнар не перебивал. Читал печати, даты и подписи, пока я рассказывала о смерти родителей, родственниках, слишком быстро поделивших опеку и имущество, ночном бегстве и десяти годах в лесу.

Слова давались трудно. Я привыкла помнить отдельными картинами: руку Норы, зажавшую мне рот, чтобы я не заплакала в карете; огни родового дома за деревьями; новое серое платье деревенской девочки; ножницы, которыми кормилица обрезала мои длинные детские локоны. Произнося всё вслух, я впервые соединяла картины в одну историю.

— Они хотели моей смерти, — закончила я. — Возможно, хотят до сих пор. Седрик знал, кто я. Поэтому так настойчиво добивался брака. Получив мою руку, он получил бы возможность требовать земли Розвудов.

Рейнар молчал так долго, что страх начал подниматься из глубины живота. Теперь он видел не лесную целительницу. Перед ним стояла наследница древнего рода, за которой тянулись богатство, исчезновение, спорные земли и враги. Для человека его положения это могло оказаться подарком или обузой — в зависимости от расчёта.

— Скажи что-нибудь, — попросила я.

Он бережно положил медальон на стол.

— Почему ты несла это одна десять лет?

Я растерялась.

— Ты разве не хочешь спросить о землях? О моих родственниках? О том, сколько людей могут оспорить наследство?

— Спрошу. Завтра или через неделю, когда это понадобится для твоей безопасности. Сейчас я хочу знать, почему десятилетней девочке пришлось жить так, будто её существование было преступлением.

В его голосе появилась ярость — не против меня. Рейнар смотрел на детский портрет внутри медальона, и пальцы его сжались.

— Нора спасла меня.

— Да. И была вынуждена делать это одна.

Он отвернулся к огню, взялся рукой за каминную полку. Несколько мгновений молчал, овладевая собой, затем снова посмотрел на меня.

— Ты боялась рассказать мне?

— Боялась, что всё изменится. Что ты увидишь не меня, а наследницу с землями, деньгами и удобным для союза именем.

— Я вижу женщину, которую люблю, — ответил Рейнар.

Слова прозвучали спокойно и просто. Именно поэтому я не сразу поняла их смысл.

— Я полюбил тебя, когда считал Элизой Мур. Женщину из маленького лесного дома, которая ругалась из-за испорченных бинтов, носила травы в карманах и смотрела на меня так, словно моё мнение не имеет никакого значения. Имя Розвуд не прибавило к моей любви ничего. Только добавило людей, которым придётся объяснить, что к тебе больше нельзя прикасаться.

Сердце билось так сильно, что в груди стало больно. Глаза защипало, и на этот раз я не сумела сердито сморгнуть слёзы. Слишком долго запрещала себе называть чувство настоящим именем, словно непризнанная любовь могла ранить меньше.

Рейнар провёл большим пальцем по моей щеке, стирая первую слезу. Он не спрашивал об ответе и не торопил меня, но молчать после его признания стало невозможно.

— Я тоже люблю тебя, — выдохнула я. — Кажется, уже давно. Возможно, ещё с тех пор, когда впервые увидела тебя во дворе с топором и решила, что красивому мужчине совершенно не обязательно быть таким невыносимым.

В голубых глазах вспыхнуло торжество. Не самодовольство человека, получившего ожидаемое, а почти мальчишеская радость, так плохо сочетавшаяся с его суровым лицом, что я окончательно расплакалась.

— Повтори, — потребовал Рейнар.

— Ты прекрасно слышал.

— Хочу услышать ещё раз.

Я положила ладони ему на грудь. Под тонкой тканью рубашки сильно и часто билось сердце.

— Я люблю тебя, Рейнар. Не твоё поместье, не имя и даже не эту возмутительно красивую внешность. Тебя. Своенравного, жестокого, временами совершенно несносного мужчину, без которого мой день кажется пустым.