Он собрал бумаги и вышел. Я остался один. Вино не помогло. Я налил второй бокал, но вкус казался горьким. Перед глазами стояло лицо Элизы — не плачущее и не гневное. Спокойное. Именно это спокойствие пугало сильнее всего.

«Я видел достаточно».

Девять лет назад я произнёс почти те же слова. Тогда передо мной стояла старая женщина в мокром плаще и просила выслушать обвинённого сына. Я видел грязную одежду, испуганное лицо и бумаги судьи. Решил, что знаю достаточно. Вынес приговор, не задав вопроса. Сегодня я снова увидел только то, чего боялся. И снова сделал страх доказательством.

Я поднялся в западное крыло около полуночи. Не затем, чтобы просить прощения. По крайней мере, так говорил себе. Хотел убедиться, что Элиза не плачет из-за человека, которому не следовало иметь власть над её слезами.

У двери было тихо. Я постучал. Ответа не последовало. Сначала решил, что она спит. Потом почувствовал холодный воздух из служебной лестницы и запах — шерсть, сухие травы, дорожная кожа. Запах ухода.

Дверь оказалась не заперта. Комнаты были пусты. На кровати не лежал плащ. С полки исчезли тетради Норы. На столе остались ключ, моё разрешение и книга Мерсера. Рядом — записка для Клары о собаке.

Ни одного слова мне. Я стоял посреди комнаты и понимал: Элиза не собиралась доказывать свою невиновность. Она просто ушла от человека, который счёл её виновной. От меня.

Глава 11. Озеро и первый снег

За оградой Эшворта темнота стала гуще. Дворцовые фонари остались позади, и дорогу освещал только маленький ручной фонарь, взятый в лазарете. Его света хватало на несколько шагов: бледное пятно земли, мокрые листья, край канавы. Дальше начинался лес, бесконечный и одинаковый во всех направлениях.

Я шла быстро. Первые полмили дорога была знакома. По ней мы ездили с Джулианом в ближайшую деревню и с Кларой — за тканью для лазарета. У старого дуба следовало свернуть к южному тракту, затем держаться каменной ограды до постоялого двора. По крайней мере, так я помнила при дневном свете.

Ночью дубов оказалось слишком много. Каменная ограда исчезала под кустами, дорожные колеи после морозов затвердели и не отражали свет. Дважды я останавливалась, чтобы проверить направление. За спиной не слышалось погони. Эшворт ещё не заметил моего ухода. В груди жила странная смесь облегчения и боли.

Я ушла. Никто не остановил, не потребовал объяснений и не напомнил, чем обязана хозяину. Значит, Джулиан ошибался: двери не были заперты. Но часть меня всё равно ждала, что в темноте раздастся голос Рейнара.

Элиза.

Он произносил моё имя по-разному. С насмешкой, приказом, тревогой. Сегодня за ужином — холодно, почти презрительно. Именно этот голос следовало помнить. Я поправила ремень сумки и пошла дальше. К полуночи поднялся ветер. Низкие облака двигались над верхушками деревьев, воздух пах снегом — чистым железным холодом, который нельзя спутать с дождём. Я ускорила шаг. До постоялого двора оставалось не больше трёх миль.

Где-то далеко колокол пробил двенадцать раз. Закончился октябрь. Потом дорога разделилась. Налево уходила широкая колея. Правая тропа была уже, но возле неё стоял каменный столб. Я подошла ближе, подняла фонарь. Надпись заросла мхом, различались только две буквы и стрелка, указывавшая вправо. Я выбрала тропу со знаком. Через четверть часа поняла, что ошиблась. Вместо каменной ограды появились сосны, земля пошла под уклон, между деревьями заблестела вода. Возвращаться было разумно, однако позади поднялся туман. Он стелился по низинам, скрывая тропу, и за несколько минут поглотил каменный столб.

Я всё равно повернула назад. Дошла до поваленного дерева, которого прежде не видела. Затем до ручья, которого на пути тоже не было. Остановилась и признала очевидное. Я заблудилась. Паника пыталась подняться к горлу, но я заставила себя думать. Бежать нельзя. Нужно найти укрытие, переждать до рассвета и только потом искать дорогу. В сумке были еда, вода и огниво. Шерстяной плащ защищал от ветра. До настоящих зимних морозов ещё далеко.

Словно возражая, с неба упала первая снежинка. Она растаяла на рукаве. За ней появилась вторая, третья. В свете фонаря снег кружился редкими белыми точками, потом стал гуще. Первый снег. В Уиткомбе дети выбегали ловить его языками. Маменька ставила на огонь вино с яблоками и корицей, а я неизменно забывала убрать бельё со двора. Первый снег считался обещанием зимы, но редко оставался на земле.

Здесь он не обещал ничего хорошего. Я пошла к воде. Возле озера должны быть рыбацкие хижины или хотя бы сухой камыш для растопки. Склон оказался крутым. Дважды я поскользнулась, один раз упала на колено. Фонарь погас, масло пролилось. Осталась темнота. Я сидела на холодной земле, сжимая бесполезную ручку, и впервые позволила страху назвать вещи своими именами. Никто не знал, куда я пошла. Клара найдёт записку только утром. Рейнар, возможно, вообще не войдёт в мои комнаты. До рассвета несколько часов. Снег заметёт следы. Если я сломала ногу или выбрала противоположное направление, искать будут не там. Я могла умереть в лесу из-за обиды и гордости. Мысль была отрезвляющей.

— Прекрасно, Элиза, — сказала я вслух. — Вы доказали независимость. Теперь попробуйте независимо разжечь мокрые ветки.

Собственный голос прозвучал жалко, но тишина стала менее тяжёлой. Я ощупала колено. Кость цела, только ушиб. Поднялась, нашла в сумке свечу и зажгла от огнива. Прикрывая слабое пламя ладонью, спустилась к озеру. Вода была ближе, чем казалось. Лес внезапно расступился, и я вышла на широкую поляну. Озеро лежало передо мной чёрным зеркалом. Снег падал на поверхность и исчезал, не оставляя круга. На противоположном берегу темнели холмы. Ни лодки, ни хижины.

Возле воды росла старая ива. Её корни образовали небольшую сухую нишу. Я сложила туда сумки, собрала ветки и попыталась развести огонь. Кора была влажной, трут закончился после трёх попыток. Дым ел глаза, пламя вспыхивало и умирало. Наконец загорелась тонкая береста. Я подложила сухие стебли из лекарственной корзины — зверобой, шалфей, часть дорогой мяты. Было жаль, но замёрзнуть из уважения к запасам ещё глупее. Огонёк окреп. Я села на корень и завернулась в плащ. Снег ложился на берег, белил траву и тёмные ветви. Озеро становилось светлее, словно ночь медленно растворялась в воде.

Только теперь, оставшись одна, я позволила себе вспомнить ужин целиком. Не отдельные слова, а лицо Рейнара. Холодное, красивое, уверенное. Он видел меня с Джулианом и решил, что всё понял. Месяц молчал, наблюдал, позволял ревности расти, а потом превратил каждый мой поступок в доказательство расчёта.Я могла объяснить одной фразой:«Он поцеловал меня без разрешения».

Рейнар замолчал бы. Возможно, извинился. Возможно, избил Джулиана, а потом снова счёл себя моим защитником. Но причина осталась бы. Он не спросил. Не захотел услышать. Выбрал худшее, потому что худшее подтверждало его прежнюю уверенность во всех женщинах. Я для него не была Элизой. Только очередным доказательством. Слёзы потекли по щекам. На морозе они быстро остывали. Я вытирала их и всё равно продолжала плакать — о маменьке, доме, собственной глупости, о мужчине, которого полюбила вопреки здравому смыслу.

Слово больше не пугало. Ялюбила Рейнара. Не его лицо, хотя оно являлось во снах. Не Эшворт, титул или золото. Я полюбила человека, который съел подгоревшую кашу в наказание за самоуверенность, чинил мою крышу, знал имена детей караульных и сидел на полу, пока я плакала. Полюбила его силу, ум и редкие минуты честности. И ненавидела жестокость, которую он выбирал, когда боялся. Одно не уничтожало другого. От этого было больнее всего.

Вода у берега дрогнула. Я подняла голову. Сначала решила, что под поверхностью прошла рыба. Потом круги стали шире, хотя снег падал без ветра. Из глубины поднялся мягкий золотистый свет. Он медленно приближался, окрашивая воду, пока озеро не засияло изнутри. Я встала.Огонь за спиной погас. Свет достиг берега. Над водой появилась женская фигура. Она шла по озеру босиком. Тонкое платье цвета увядших роз не намокало, длинные серебристые волосы лежали на плечах, а вокруг ступней распускались цветы. Живые дикие розы возникали прямо из чёрной воды, раскрывали лепестки и исчезали за её спиной.