Я не могла пошевелиться. Женщина остановилась у берега. На вид ей могло быть и тридцать, и сто лет. Лицо было прекрасным, но не добрым. Так прекрасны бывают зимнее утро, море перед бурей и огонь — вещи, не обязанные щадить человека.

— Элиза Розвуд, — произнесла она.

Настоящее имя прозвучало над озером, и снег замер в воздухе.

— Кто вы?

— Сегодня — та, кто услышала женщину, плачущую у моей воды.

— Я никого не звала.

— Самые важные просьбы редко произносят вслух.

Она ступила на берег. Под босой ногой снег не таял. Я отступила.

— Вы фея?

— Люди любят короткие названия для того, чего не понимают.

— Значит, да.

В её глазах мелькнуло веселье.

— В тебе видна кровь матери.

— Вы знали её?

— Нет. Но вода помнит лица, которые кровь передаёт детям.

Сердце забилось чаще.

— Что с ней произошло? Кто хотел убить меня? Почему маменька велела скрывать имя?

— Это вопросы о людях. Ответы ищи среди людей.

— Тогда зачем вы пришли?

Фея посмотрела на мои следы, уже исчезавшие под снегом.

— Чтобы ты не приняла бегство за свободу.

— Я ушла по собственной воле.

— Да.

Она не стала спорить, и от этого мои слова прозвучали слабее.

— Он унизил меня, — сказала я.

— Да.

— Не поверил ни одному моему слову.

— Да.

— Тогда вы считаете, что я должна вернуться и простить?

Фея подошла ближе. От неё пахло розами после дождя и холодной землёй.

— Любовь не обязана терпеть жестокость. Прощение, вырванное страхом или жалостью, — другая разновидность клетки. Но иногда человеку приходится потерять тепло, чтобы понять, кого он заставлял мёрзнуть.

Я сжала края плаща.

— А если он не поймёт?

— Тогда потеря станет правдой.

— Вы говорите об Рейнаре.

Она не ответила.

— Вы его знаете?

— Дольше, чем он хотел бы помнить.

В голосе появилась печаль, смешанная с суровостью.

— Что вы с ним сделали?

— Я показала цену приговора, вынесенного без милосердия. Понять урок он должен сам.

Это не было объяснением, но слова соединились с тем, что я уже знала: старое раскаяние Рейнара, ненависть к сказке о наказанном гордеце, его страх перед собственными ошибками.

— Он проклят? — спросила я.

Фея посмотрела на меня так внимательно, что холод проник под кожу.

— Не тебе узнавать это от меня.

Значит, да.

— Если вернёшься, — продолжила она, — возвращайся не из жалости. Если уйдёшь — уходи без вины. Ни любовь, ни магия не требуют, чтобы женщина позволяла ломать себя ради спасения мужчины.

— Но вы хотите, чтобы я его спасла.

— Я хочу увидеть, способен ли он перестать губить тех, кого желает удержать.

Фея протянула руку. На ладони лежал медальон в виде дикой розы. Тёмное серебро образовывало стебель с шипами, лепестки были вырезаны из прозрачного красного камня. В самом центре мерцала золотая искра.

— Возьми.

— Зачем?

— Чтобы однажды позвать меня, если рядом не останется человеческой помощи.

Я не двигалась.

— За это придётся платить?

— За всё приходится. Но не всегда тому, кто получает дар.

— Я не понимаю.

— Поэтому спрашиваешь правильно.

Она сама надела цепочку мне на шею. Камень коснулся кожи и сразу стал тёплым. Фея наклонилась, поцеловала меня в лоб. Мир вспыхнул запахом роз. Я закрыла глаза лишь на мгновение. Когда открыла, берег был пуст. Снег снова падал, вода оставалась чёрной, а огонь окончательно угас. На груди лежал медальон. Встреча произошла наяву.

Я коснулась каменной розы и услышала рычание. Звук пришёл из леса — низкий, глубокий, настолько сильный, что отозвался в рёбрах. Я медленно повернулась. Между деревьями стоял волк. Сначала разум отказался принимать размеры. Обычный волк не мог быть выше пояса взрослому мужчине. Этот был почти с лошадь: массивная голова, широкая грудь, длинные лапы. Чёрная шерсть сливалась с ночью, на ней таял снег. Из пасти поднимался пар.

Голубые глаза смотрели прямо на меня. Я попятилась к озеру.

— Не подходи.

Волк оскалил зубы. Рычание стало громче. За спиной была вода, слева — ива, справа — открытый берег. Нож лежал в саквояже у корней. Достать не успею. Даже если успею, такое животное не остановит маленькое лезвие. Я подняла руки, стараясь не делать резких движений.

— Я не трону тебя. Возьми еду и уходи.

Волк шагнул на поляну. Я увидела на морде старый белый шрам возле глаза. На правой передней лапе — круглую отметину. Такие же шрамы были у Рейнара: у виска и на предплечье. Сердце пропустило удар. Нет. Этого не могло быть. Волк подошёл ещё ближе. Ноздри дрогнули. Он смотрел на меня с яростью и чем-то похожим на отчаяние.

— Рейнар? — прошептала я.

Рычание оборвалось. Голубые глаза опустились к медальону. Волк замер. Шерсть на загривке поднялась, потом медленно легла. Он узнал розу. Воздух вокруг его тела потемнел. Не вспыхнул и не засиял — словно ночь собралась плотнее, скрывая движение. Огромная фигура дрогнула. Лапы вытянулись, спина выгнулась, чёрная шерсть растаяла в тени. Я слышала тяжёлое дыхание и треск ветвей под изменившимся весом. Через несколько мгновений на снегу стоял Рейнар. Совершенно обнажённый.

Он тяжело дышал, каштановые волосы прилипли ко лбу, на плечах таял снег. Ни одежды, ни обуви. На груди и руках темнели знакомые шрамы. Я смотрела и не могла произнести ни слова.

— Где ты это взяля? — спросил он.

Голос был хриплым, почти не человеческим.

— Ты… волк.

— Медальон, Элиза. Кто дал его?

— Женщина из озера.

Рейнар закрыл глаза.

— Что она сказала?

— Что вы должны сами объяснить.

Он выругался вполголоса и шагнул ко мне. Я отступила. Рейнар остановился. Боль мелькнула в лице.

— Я не причиню тебе вреда.

— Сегодня уже причинили.

— Знаю.

Он произнёс это без защиты.

— Что ты такое?

— Человек.

Я посмотрела на следы огромных лап, заканчивавшиеся возле его босых ног.

— Не только.

— Не только, — признал он. — Волк тоже я. Это дар моего рода.

— Дар?

— Иногда.

— А иногда?

— Сейчас не время.

Прежний Рейнар ответил бы именно так. Половиной правды, требующей доверия. Я почувствовала, как возвращается злость.

— Для вас никогда не время. Не время назвать фамилию, объяснить герб, рассказать о ранах, людях и собственной природе. Но судить меня ты успеваешь сразу.

Он вздрогнул, словно от удара.

— Я пришёл не спорить. Ты замёрзла. Нужно вернуться в замок и там обо всем поговорить.

— Я не вернусь в Эшворт.

— Вернёшься, — отрезал он.

— Не указывайте, что я должна.

— Можете ненавидеть меня под крышей, возле огня и в сухом платье. Но ещё одного часа проветси в этом лесу я тебе не позволю.

Прежний Рейнар произнёс бы приказ холодно и остался бы уверен, что одного его титула достаточно. Теперь голос сорвался на последних словах. Он был не спокоен и не властен — он боялся, и этот страх оказался сильнее хороших манер.

— Я не ваша пленница.

— Нет. И утром, когда отогреетесь, мы поговорим о том, чего хотите вы. Сегодня я возвращаю вас в Эшворт.

Снег ложился на его плечи. Человеческое тело должно было дрожать от холода, но Рейнар словно не замечал.

— Как вы меня нашли?

— По запаху.

Ответ прозвучал так буднично, что я почти рассмеялась.

— Разумеется. Глупый вопрос.

— Элиза…

— Вы следили за мной как зверь?

— Искал. Вы ушли без лошади, снег заметал следы. Волком я быстрее.

Он посмотрел внимательнее.

— И возле дома в лесу видели следы в темноте.

— Да.

— Раны заживали быстро из-за этого.

— Да.

Каждое признание заполняло старую пустоту. Странности получали объяснение, но доверия не прибавлялось. Он мог рассказать раньше.

— Я боялся, что вас не найду, — сказал Рейнар. — Сначала решил, что вы поехали к Мерсеру. Потом увидел его экипаж у дома и понял, что он тоже ищет вас.