Я заперла дверь, подбросила дров в печь и переоделась в сухое платье. Ветер выл в дымоходе. Вода стекала по стёклам сплошными дорожками, за которыми сад исчез. Гром сотрясал посуду на полках.

Ужинать снова пришлось одной. На этот раз я поставила перед собой только одну чашку, но от этого пустое место напротив сделалось ещё заметнее. Я взяла маменькин лечебник и попыталась читать главу о лихорадках. На полях сохранились её пометки, иногда полезные, иногда сердитые.

Возле особенно длинного описания кровопускания она написала: «Если больной до этого был жив, после такого лечения может передумать».

Я рассмеялась и сразу закрыла рот ладонью. Смех прозвучал в пустом доме почти неприлично, зато тишина после него уже не была такой тяжёлой.

Около полуночи гроза начала уходить к северу. Промежутки между вспышкой и громом становились длиннее. Дождь всё ещё шумел, зато ветер стих. Я уложила на угли два полена, проверила засов и легла, положив топор возле кровати.

Сон не приходил.

Я думала о маменьке, о зиме и о сэре Седрике. Его последние слова цеплялись за память: «Этот жалкий клочок земли принадлежит вам». Дом был записан на Нору Мур, а после её смерти должен был перейти мне по завещанию. Бумагу составлял старый писарь в присутствии старосты. Сэр Седрик не мог просто отнять землю.

Но он мог усложнить жизнь пошлинами, запретить собирать хворост в своём лесу, закрыть дорогу к ручью или обвинить меня в незаконном врачевании. Закон охотно защищал женщину, пока рядом находился мужчина, способный потребовать его исполнения.

Мне придётся поговорить со старостой. Потом съездить к писарю. Возможно, отправить копию завещания в городскую канцелярию. Всё это стоило денег и времени, но являлось решаемым.

Я почти убедила себя, что могу заснуть, когда Рыжка подняла голову. Собака лежала у печи. Сначала она лишь насторожила уши, потом тихо зарычала. Я села и взялась за рукоять топора. Во дворе что-то скреблось. Не у двери. Дальше, возле стены. Звук оборвался. Через несколько мгновений раздался снова: тяжёлый, неровный, будто кто-то провёл по доскам камнем. Рыжка вскочила. Шерсть на загривке поднялась, из груди вырвался хриплый лай.

— Тихо.

Собака не послушалась.

Я спустила ноги на пол, надела башмаки и набросила шаль. Свечу зажигать не стала: человек снаружи увидел бы свет, а мои глаза уже привыкли к темноте. Очередная молния осветила комнату белым всполохом.

За окном мелькнула высокая человеческая тень. Я крепче сжала топор, уверенная, что сэр Седрик вернулся.

Мысль появилась мгновенно и показалась настолько очевидной, что я почти произнесла его имя. Но лошадей не было слышно. Ни копыт, ни звона упряжи. Только дождь и тяжёлое дыхание за стеной.

Кто-то ударился о дверь.

Не постучал — именно ударился всем телом. Доски содрогнулись, засов жалобно скрипнул. Рыжка бросилась вперёд, я едва успела схватить её за ошейник. Снаружи послышался низкий мужской стон.

— Кто там? — спросила я, стараясь говорить громко.

Ответа не было. Только сиплое дыхание. Я ждала, считая удары сердца. Если это уловка, человек за дверью рассчитывал на моё любопытство или жалость. Маменька посоветовала бы не открывать. Потом сама взяла бы нож и открыла, потому что не умела оставлять раненых под дождём.

— Назовите себя, — потребовала я. — Иначе дверь останется закрытой.

С той стороны что-то глухо упало на крыльцо. Рыжка перестала лаять и заскулила. Я подождала ещё немного, затем зажгла фонарь и поставила его на пол так, чтобы свет не падал прямо в окно. Топор оставила в правой руке. Левой медленно отодвинула засов.

Дверь сразу подалась внутрь под чужой тяжестью. На пороге лежал мужчина. Он успел упереться ладонью в доски, словно до последнего пытался подняться, но сил не осталось. Мокрые каштановые волосы прилипли к лицу, плащ был разорван от плеча до пояса. На тёмной ткани блестела кровь — слишком много крови, чтобы принять её за воду или грязь.

Я невольно отступила.

Мужчина качнулся и рухнул на бок. Фонарь осветил глубокие борозды на спине и плече. Три параллельные раны, края разорваны, рубашка пропитана тёмным. Так не бил ни нож, ни меч.

Следы очень больших когтей.

— Господи…

Он открыл глаза.

Даже в слабом свете я увидела их цвет — холодный, пронзительно-голубой. Взгляд был мутным от боли, но не беспомощным. Незнакомец мгновенно заметил топор, дверь за моей спиной и собаку. Оценил всё прежде, чем снова посмотрел на меня.

— Заприте, — выдохнул он.

— Сначала я должна затянуть вас в дом.

Его пальцы сомкнулись на моём запястье. Хватка оказалась неожиданно сильной для человека, который едва дышал.

— Дверь… заприте. Они могут идти следом.

— Кто — они?

Мужчина попытался ответить, но вместо слов вырвался хрип. Глаза закрылись, рука соскользнула с моего запястья и тяжело упала на доски.

Я посмотрела в тёмный двор. Дождь серебрился в свете фонаря, ветви яблонь раскачивались, у открытой калитки чернела дорога. Никого. Это не означало, что там действительно никого нет.

Я втянула незнакомца за плечи через порог. Он был высоким и таким тяжёлым, что первые две попытки закончились лишь болью в спине и неприличными словами, которых маменька предпочла бы не слышать. Пришлось перевернуть его, подложить под плечи старое одеяло и тянуть за край. Каблуки оставляли на полу грязные полосы, кровь капала на доски.

Рыжка металась рядом, нюхала его руки и тревожно поскуливала. Наконец ноги мужчины оказались внутри. Я захлопнула дверь, опустила засов и придвинула к ней тяжёлую скамью.

Только после этого позволила себе посмотреть на человека, которого впустила в дом. Он был без сознания. Молодой, не старше тридцати, широкоплечий, с резкими правильными чертами лица. Даже бледность и грязь не скрывали той редкой мужской красоты, которую обычно изображали на героических гравюрах, старательно убирая всё человеческое. У этого героя имелись щетина, разбитая губа, шрам возле левой брови и кровь в волосах.

Ещё у него была дорогая одежда: плотное сукно плаща, тонкое полотно рубашки, сапоги из мягкой кожи. На одном пальце виднелось светлое кольцо без камня. Перчаток не было, но ладони покрывали мозоли, характерные не для землепашца, а для всадника и фехтовальщика. Не бродяга и вряд ли обычный охотник.

Я опустилась рядом и прижала пальцы к его шее. Пульс бился часто, с перебоями. Кожа была холодной, но под ней уже разгорался жар. Кровь продолжала сочиться из раны. На размышления времени не осталось.

— Что ж, господин неизвестно-кто, — пробормотала я, отбрасывая шаль и закатывая рукава. — Если вы намеревались умереть, следовало выбрать другое крыльцо. Здесь и без вас сегодня было достаточно похорон.

Он не ответил. Я вытащила из-под лавки топор, положила его рядом с дверью и побежала за аптечным ящиком маменьки. Дом больше не был пустым, но новый жилец мог не дожить до рассвета.

Глава 2. Охотник без имени

Спасение человеческой жизни редко выглядит возвышенно.

В книгах раненого обычно укладывали на чистую постель, прикладывали к его губам кубок с целебным питьём и терпеливо ожидали, пока благодарный больной откроет глаза. В действительности незнакомец лежал поперёк моей общей комнаты, пачкал кровью выскобленный пол и весил примерно столько же, сколько мешок зерна, решивший сопротивляться переноске. До кровати я его не дотащила.

Пришлось стащить с лавки тюфяк, расстелить возле печи и перекатить мужчину на бок. Даже без сознания он будто упрямо не желал помогать: длинные ноги цеплялись за ножку стола, рука тяжело упала на пол, мокрый плащ подвернулся под спину. Рыжка крутилась рядом, тревожно сопела и дважды попыталась ухватить незнакомца за сапог, словно подозревала, что я по ошибке притащила в дом особенно крупную дичь.

— Если хочешь быть полезной, принеси воды, — сказала я собаке.

Рыжка посмотрела на меня с оскорблённым достоинством и улеглась у двери. Очевидно, в распределении обязанностей мы не сошлись.