Я сняла с незнакомца плащ. Застёжка не поддавалась, пальцы скользили от крови, и в конце концов пришлось разрезать плотную тесьму у ворота. Под плащом обнаружился тёмный охотничий камзол. Когти распороли его от плеча до поясницы, однако дорогая ткань не разошлась окончательно и прилипла к ранам.

Маменька учила никогда не отрывать присохшую материю. Я нагрела воду, добавила немного соли, нашла самое старое полотно и стала отмачивать ткань, понемногу освобождая кожу. Работа требовала спокойствия, которого у меня не было. За стенами ещё шумел дождь, в голове звучало предупреждение незнакомца, а возле топора на полу расползалась тёмная лужа.

Они могут идти следом. Кто — они? Люди? Охотники? Разбойники? Или раненый просто бредил после встречи со зверем? Я не знала. Зато знала, что кровь не станет ждать ответа.

Камзол пришлось разрезать по швам. Рубашка под ним была испорчена безнадёжно: тонкое полотно превратилось в мокрые красные лоскуты. Когда я наконец сняла их, Рыжка тихо заскулила.

На спине мужчины виднелись три глубокие борозды. Верхняя начиналась у плеча, пересекала лопатку и уходила к позвоночнику. Вторая была короче, третья задевала бок. К счастью, когти прошли по касательной и не распороли живот. К несчастью, слово «касательная» выглядело слишком спокойным для ран, в которые помещались мои пальцы.

Я осмотрела края, удаляя кусочки ткани и грязь. Пахло кровью, мокрой шерстью и резким мужским потом. На коже остались тёмные волоски — бурые, грубые, длиннее моей ладони.

Медведь. В наших лесах медведи редко нападали в конце лета. Ягоды ещё не отошли, в оврагах водилась рыба, а до зимней берлоги оставалось много времени. Разумный зверь избегал людей. Неразумный мог быть ранен, напуган загонщиками или доведён собаками.

Незнакомец вполне походил на человека, способного раздразнить медведя из одного упрямства.

— Если вы выживете, — сообщила я ему, промывая самую глубокую рану, — первым делом объясните, зачем полезли к зверю. Вторым — кто за вами гонится. Порядок может измениться в зависимости от вашей благодарности.

Он не шевельнулся. Я остановила кровь давящей повязкой, затем осмотрела остальное. На затылке обнаружилась рассечённая кожа, на рёбрах — тёмный кровоподтёк, на левом предплечье — длинная царапина. Кости, насколько я могла определить, остались целы. Это уже походило на чудо, хотя маменька не одобряла это слово, когда речь шла о больных.

«Чудо, — говорила она, — объясняет только то, что объяснять некому».

На теле мужчины были и старые шрамы. Тонкая белая полоса возле ключицы, круглый след под правым ребром, несколько отметин на руках. Не охотничьи царапины. Одна напоминала след от стрелы, другая — от клинка. Человек либо участвовал в войне, либо обладал поразительным талантом находить вооружённые неприятности.

Я расстегнула пояс, чтобы проверить живот. В кожаном кошеле звякнули монеты. Не медяки, которыми расплачивались в деревнях, а серебро и по меньшей мере два золотых. Рядом висел пустой чехол для ножа. Самого оружия не было.

Внутри камзола обнаружился узкий потайной карман. Я нащупала твёрдый предмет и остановилась.

Личные вещи больного не относились к лечению. Но если там лежало письмо или знак, способный объяснить, кого я впустила, разумнее было посмотреть сейчас, чем ждать, пока неизвестные «они» постучат в дверь.

Я вытянула маленькую серебряную застёжку. На овальном щитке был выгравирован чёрный волк с поднятой головой, а над ним виднелась крошечная корона. Герб я не узнала. Волки украшали вывески, печати и надгробия во многих северных графствах: здесь ценили верность стае, силу и умение переживать суровые зимы. Корона могла означать преданность монарху, службу при дворе или обычное тщеславие владельца.

Застёжку я завернула в кусок полотна и положила вместе с кошелём в верхний ящик буфета. Потом сняла с его пальца простое светлое кольцо. Внутри обнаружилась надпись, но буквы были слишком мелкими, а времени рассматривать их не осталось: мужчина вдруг вдохнул полной грудью и выгнулся.

Повязка сразу потемнела.

Я прижала ладонь к ране. Незнакомец застонал, дёрнулся и попытался оттолкнуть меня. Глаза не открыл, но пальцы снова сомкнулись на моём запястье.

— Тише. Вы в доме. Я пытаюсь остановить кровь.

— Лошадь… — Голос был хриплым, почти неразборчивым. — Не ведите к оврагу.

— Здесь нет лошади.

— Подпруга… ножом…

Его хватка ослабла. Голова повернулась к огню, дыхание снова стало частым и поверхностным. Я замерла над ним.

Подпруга, перерезанная ножом, не имела отношения к медведю. Если, конечно, я правильно расслышала. Человек с большой потерей крови мог говорить о вчерашнем седле, давней войне или сне, в котором лошади пользовались столовыми приборами. Делать выводы было рано, я лишь запомнила слова.

До рассвета пришлось трижды менять повязку. Кровь понемногу остановилась, зато поднялся жар. Я укрыла больного тонким одеялом, оставив раненое плечо свободным, и каждые четверть часа давала воду. Глотать он почти не мог. Большая часть стекала по подбородку, пропитывала полотенце и добавляла ещё одну заботу к тем, которых и без того хватало.

Когда огонь начинал гаснуть, я подбрасывала полено. Когда веки слипались, умывалась холодной водой. Когда становилось страшно, считала удары его пульса и убеждала себя, что до следующего счёта он обязан дожить.

За окном посерело. Дождь прекратился перед рассветом. С крыши ещё падали тяжёлые капли, в саду кричали проснувшиеся птицы. Рыжка задремала возле двери, положив морду на лапы, но при каждом движении больного открывала один глаз.

Я поднялась на затёкших ногах и подошла к окну. Ночью мне казалось, что двор полон чужих теней. При дневном свете всё выглядело почти обычно: мокрые яблони, поваленная ветка у плетня, лужи на дороге. Только возле калитки темнели следы, взяв топор вышла проверить свои догадки.

Незнакомец пришёл со стороны северной тропы. Кровь оставалась на траве редкими каплями, затем превращалась в широкие пятна возле стены, где он, должно быть, впервые упал. Я прошла по следу до дороги. За поворотом отпечатки его сапог смешались с глубокими вмятинами копыт.

Лошадь здесь была. Она топталась на месте, оставив борозды и клочок чёрной шерсти на кусте. Потом следы уходили обратно к северу, но уже без человеческих шагов рядом. Возможно, испуганное животное сбросило раненого хозяина и убежало. Возможно, он сам отпустил его, чтобы увести преследователей.

На мокрой земле виднелись и другие отпечатки. Два подкованных коня прошли по дороге после дождя. Возле нашего поворота всадники придержали животных, затем двинулись дальше к деревне.

Я присела, рассматривая следы. Маменька научила меня отличать козью ногу от овечьей и больную корову от здоровой по тому, как та ставит копыто. В людских погонях она разбиралась хуже. Я могла сказать лишь, что всадников было двое и они не сворачивали к дому.

Пока.

На обратном пути я тщательно затёрла кровавые пятна землёй, подняла сломанную ветку и закрыла калитку. Потом вымыла крыльцо щёлоком. Если кто-нибудь придёт спрашивать о раненом, ему не следовало видеть красный след, ведущий прямо к двери.

Такое решение могло оказаться глупостью. Я скрывала незнакомца, не зная его имени, прошлого и причин, по которым за ним могли гнаться. Возможно, он был преступником. Возможно, люди на дороге разыскивали его, чтобы помочь.

Но перед потерей сознания он думал не о золоте и не о собственной ране. Он требовал запереть дверь. А ещё кто-то перерезал подпругу. Этого хватило, чтобы повременить с доверием к случайным всадникам.

Утро принесло не только свет, но и обязанности.

Лепёшка требовала дойки, куры — зерна, печь — дров. Мёртвые, раненые и подозрительные не освобождали хозяйку от повседневной работы. Я накормила животных, принесла воду и замесила простой хлеб. Тесто плохо слушалось усталых рук, зато само действие успокаивало. Мука, вода, закваска и соль не скрывали намерений. Если соблюсти меру и дать им время, получался хлеб. Люди были устроены менее разумно.