К восьми часам незнакомец начал метаться. Жар усилился. На лбу выступил пот, дыхание стало хриплым, мышцы под кожей напрягались, будто он снова сражался со зверем.

Я сняла верхнее одеяло, обтёрла его тёплой водой и проверила повязки. К моему удивлению, кровь почти остановилась. Глубокие края ран всё ещё выглядели страшно, но отёк не увеличился, а кожа вокруг не посинела.

— У вас крепкое тело, — сказала я, меняя полотно. — Было бы неплохо, если бы к нему прилагался столь же крепкий здравый смысл.

Незнакомец нахмурился, словно услышал.

— Не туда, — пробормотал он. — Загонщики… назад.

— Вы про охоту?

— Серый…

— Что серое? Плащ? Лошадь?

Он резко открыл глаза, но смотрел сквозь меня.

— Это не случайность.

После этих слов тело обмякло. Я долго сидела рядом, удерживая его запястье. Пульс не исчез. Просто снова сделался слабым и быстрым. Не случайность.

Теперь обрывки складывались в неприятную картину: перерезанная подпруга, загонщики, медведь и всадники на дороге. Но картине недоставало половины частей. Я не знала, говорил ли он об одном происшествии. Не знала, кому принадлежал серый плащ. Не знала даже, был ли незнакомец жертвой.

Поэтому записала услышанное на обороте старого счёта и спрятала лист между страницами лечебника. В десять часов пришёл Фин Элмер.

Восемь лет не мешали ему нести на плече молоток с таким видом, будто деревня доверила ему строительство нового собора. За спиной висела сумка с гвоздями, в руке он держал узелок.

— Мамка велела плетень поправить, — объявил Фин, едва я открыла дверь. — А ещё принесла творог. И сказала посмотреть, поела ли ты.

— Для последнего поручения молоток не нужен.- со смехом сказала ему.

— Это для убедительности.- подбоченился и приподнял голову еще выше.

Мальчик попытался заглянуть мне за плечо. Я вышла на крыльцо и прикрыла дверь.

— Сегодня внутри беспорядок.

— Я не боюсь.

— Зато беспорядок может испугаться и убежать. Ты же не хочешь лишить меня единственного развлечения?

Фин задумался. Потом протянул узелок с творогом.

— Ладно. А почему Рыжка в доме?

— Гроза была сильная.

— Она грозы не боится.

— Зато я боюсь, что она выкопает маменькину могилу. Земля рыхлая.

Это было правдой, и оттого ложь прозвучала убедительно. Фин сразу посерьёзнел.

— Я могу камни принести.

— Принеси. Только сначала позавтракай. В узелке хватит на двоих.

Мы сели под навесом. Я отрезала хлеб, намазала творогом и добавила сверху немного мёда. Фин ел сосредоточенно, не тратя сил на разговор. Из дома не доносилось ни звука. Незнакомец лежал в дальней части комнаты, скрытый от окна занавеской, но один стон выдал бы нас.

— В деревне утром чужие проезжали, — сообщил Фин, принимаясь за второй кусок. — Двое. Спрашивали, не находили ли лошадь.

Нож остановился над хлебом.

— Какую лошадь?

— Чёрную. Большую. С белым пятном на задней ноге. Сказали, она ночью убежала.

— А о всаднике спрашивали?

— Нет. Только о лошади. — Фин облизал мёд с большого пальца. — У одного плащ серый был. Красивый, с серебряной застёжкой. Он мне монету дал.

— За что?

— Чтобы я первым прибежал, если увижу коня.

Я поставила нож.

— Покажи.

Фин достал медяк. Обычная монета, стёртая по краям. Никакой подсказки.

— Они назвали имена?

— Нет. Староста спросил, чьи будут, а серый сказал — из охотничьего отряда. Наверное, большого господина. У них сапоги дорогие.

— Куда они поехали?

— К Харроуфилду. — Фин нахмурился. — А ты видела лошадь?

— Только следы после дождя. Если увидишь её, не подходи. Испуганный конь может ударить.

— Я умею с лошадьми.

— Все мужчины умеют обращаться с лошадьми, пока не оказываются под копытами.

Он хотел возразить, но из дома донёсся глухой удар.

Фин повернул голову.

— Что это?

— Полено упало.

Второй удар прозвучал убедительнее первого. Затем Рыжка залаяла.

— Печь решила убежать вместе с беспорядком, — сказала я, поднимаясь. — Чини плетень и не входи. Там горячие угли.

Я захлопнула дверь прежде, чем мальчик успел ответить.

Незнакомец скатился с тюфяка и пытался подняться. Одна рука упиралась в пол, другая шарила возле пояса, разыскивая отсутствующий нож. Глаза оставались закрытыми.

— Лежите спокойно.

Он вскинул голову, открыл мутные голубые глаза и посмотрел на меня без узнавания.

— Где оружие?

— Не знаю. При вас его не было.

— Лжёте.

— Разумеется. Я всегда начинаю знакомство с ограбления полумёртвых мужчин. Ложитесь.

Он сделал попытку подняться. Раненое плечо не выдержало, и незнакомец рухнул вперёд. Я подхватила его под грудь, приняв на себя значительную часть веса. На мгновение его лицо оказалось возле моей шеи. Горячее дыхание обожгло кожу.

— Отпустите, — прорычал он.

— С удовольствием. Как только вы перестанете падать на мою мебель.

— Кто снаружи?

— Восьмилетний мальчик с молотком. Для вас он сейчас опаснее медведя, поэтому советую не сопротивляться.

Незнакомец попытался сосредоточить взгляд. Потом силы снова оставили его. Я уложила мужчину на тюфяк, поправила повязку и заставила сделать несколько глотков воды.

— Никому… — произнёс он, уже проваливаясь в беспамятство.

— Что никому?

— Не говорите.

— Пока не говорю. Но это не обещание.

Он уже не слышал.

Я сидела рядом, прислушиваясь к стуку молотка во дворе. Человек в сером плаще искал лошадь, но не всадника. Это могло иметь невинное объяснение. Возможно, они знали, что хозяин вернулся к отряду пешком. Возможно, сначала решили отыскать дорогое животное.

Только незнакомец, едва открыв глаза, спрашивал об оружии и людях снаружи.

До появления убедительных ответов он оставался моей тайной.

Первый день прошёл в жаре, запахе хлеба и непрерывной работе.

Фин починил плетень, принёс камни для могилы и ушёл, получив яблоко и строгий наказ не искать чужую лошадь. После полудня заглянула Гвен. Я приняла её в лечебнице, не пустив в дом. Один из близнецов плохо ел, но оказался здоров: просто засыпал раньше, чем успевал насытиться. Я показала, как не давать ему проваливаться в сон, и отправила молодую мать домой отдыхать.

Гвен оставила корзину слив. Обычно мы с маменькой сушили часть, из остальных варили густое повидло с мёдом. Сейчас одна мысль о медном тазу и нескольких часах у печи казалась непосильной. Но сливы не собирались ждать, пока я закончу горевать.

Вечером я перебрала их, вырезала повреждённые места и поставила вариться первую порцию. Сладкий запах быстро наполнил дом, смешавшись с горечью лечебных трав. Незнакомец метался за занавеской, а я помешивала повидло и каждые несколько минут проверяла его дыхание.

Жизнь оказалась странным соединением несоединимого: мужчина мог умирать в трёх шагах от печи, но сливы всё равно пригорали, если забыть о них.

К ночи жар стал опасным. Незнакомец дрожал, хотя кожа горела. Он говорил на нескольких языках, два из которых я не понимала. Иногда отдавал короткие приказы, иногда называл имена — Ральф, Мартин, Кейн. Ни одно мне ничего не говорило.

Потом его голос изменился.

— Не трогайте мальчика, — сказал он отчётливо, будто обращался к человеку возле кровати. — Он передал письмо. Больше ничего.

Я наклонилась ближе.

— Какого мальчика?

— Возьмите меня.

Пальцы сжали край одеяла. На лице появилось выражение такой холодной ярости, что мне стало не по себе.

— Он ребёнок. Отпустите его.

— Здесь нет ребёнка. Вы в безопасности.

— Я сказал… меня.

Он рванулся вверх. Рана открылась, на повязке выступила кровь. Пришлось навалиться всем телом, удерживая его на месте.

— Тише! Вы разорвёте швы.

Незнакомец боролся ещё несколько секунд, затем обмяк. Я осталась сидеть рядом, тяжело дыша и прижимая ладонь к его плечу.