Если это воспоминание, то красивый незнакомец не оставил неизвестного мальчика в беде. Он предложил себя вместо него.

Это ещё не делало его хорошим человеком. Злодеи тоже иногда любили детей, собак или собственных матерей. Но впервые с ночи его появления я подумала не только о том, какую опасность он принёс в дом.

Я подумала о том, от какой опасности он мог пытаться кого-то защитить.

На вторую ночь я уснула возле тюфяка, сидя на полу и положив голову на край лавки.

Утром шея не поворачивалась вправо, повидло застыло прямо в тазу, а больной всё ещё был жив.

Последнее обстоятельство искупало первые два.

Жар немного снизился. Незнакомец по-прежнему не приходил в сознание, но дышал глубже и спокойнее. Я сняла повязки и несколько минут смотрела на раны, не веря собственным глазам.

Они затягивались.

Не просто подсыхали по краям. Самая глубокая борозда стала уже, на её дне появилась новая розовая ткань. Воспаления почти не было. Для обычного человека такая перемена потребовала бы недели, если не больше.

Я потрогала его лоб, проверила пульс и снова осмотрела спину. Ошибки не было.

— Кто же вы такой? — спросила я.

Он, разумеется, не ответил.

Весь второй день я ожидала нового визита всадников. Никто не приехал. По дороге прошли телега угольщика, стадо гусей и две женщины из дальнего хутора. Одна принесла яйца в обмен на мазь для больных суставов, вторая долго шепталась в лечебнице, краснея и глядя в пол.

Она боялась, что снова беременна. Пятого ребёнка семья могла не прокормить.

Я выслушала, задала несколько вопросов и объяснила, что по одним её ощущениям нельзя сделать вывод. Маменька никогда не обещала женщинам невозможного и не давала опасных средств только потому, что просившая плакала. Я тоже не стала. Приготовила безопасный успокаивающий сбор, велела прийти через неделю и пообещала молчать.

Женщина ушла чуть спокойнее. В качестве платы оставила моток грубой шерсти. Когда я вернулась в дом, незнакомец лежал на спине и смотрел в потолок. Я остановилась на пороге. Он не шевельнулся, но взгляд мгновенно переместился на меня. Теперь глаза были ясными. Очень голубыми и очень внимательными.

— Добрый день, — сказала я после паузы. — Если вы намерены снова обвинить меня в краже оружия, предупреждаю: за последние два дня я не стала терпеливее.

— Где я?

Голос оставался слабым, но в нём уже слышалась привычка получать ответы.

— В доме Норы Мур, возле деревни Уиткомб. До Харроуфилда шесть миль, до северного тракта около трёх.

— Кто знает, что я здесь?

Ни благодарности, ни удивления. Маменька сказала бы, что воспитание человека лучше всего проявляется до завтрака. Незнакомец пропустил уже несколько завтраков, но это не оправдывало его полностью. Я поставила корзину на стол и сняла плащ.

— Я, собака и коза. Коза ненадёжна, но далеко не уйдёт.

Его брови сошлись.

— Я спрашиваю серьёзно.

— Тогда научитесь задавать вопрос вежливо. Вы лежите в моём доме, на моём тюфяке и в повязках, которые я меняла трое суток. Начните хотя бы с имени.

Он посмотрел на окна, дверь, занавеску возле тюфяка. Оценивал расстояния и возможные выходы. Я уже видела такой взгляд в первую ночь.

— Сначала ответьте: сюда кто-нибудь приезжал?

— Двое мужчин искали чёрную лошадь. Один был в сером плаще с серебряной застёжкой. Они расспрашивали в деревне, но к дому не свернули.

Лицо незнакомца осталось неподвижным. Только рука, лежавшая поверх одеяла, медленно сжалась.

— Когда?

— Вчера утром.

— Что вы им сказали?

— Ничего. Я их не видела.

Он перевёл взгляд на меня.

— Почему скрыли меня?

— Потому что вы попросили. Потому что они искали лошадь, но не раненого всадника. И потому что один упрямый человек в бреду сообщил мне о перерезанной подпруге.

Несколько мгновений он молчал. В голубых глазах появилось раздражение, направленное скорее на себя, чем на меня.

— Что ещё я говорил?

— Достаточно, чтобы я поняла: охота прошла неудачно. Недостаточно, чтобы узнать причину.

— Забудьте.

— Прекрасный совет. Жаль, человеческая память не подчиняется приказам незнакомцев.

Он попробовал сесть. На этот раз двигался осторожнее, опираясь на здоровую руку. Я не стала помогать. Иногда человеку требовалось лично убедиться, насколько мало общего имеют его намерения и возможности.

На середине движения лицо больного побледнело. Он всё же сел, но спиной к стене не прислонился: повязки мешали. Одеяло соскользнуло до пояса, открыв грудь и старые шрамы.

— Ложитесь, — велела я. — Ваши раны затягиваются удивительно быстро, но потерянная кровь от этого не возвращается.

— Сколько я был без сознания?

— Три дня.

Он резко посмотрел на меня.

— Сегодня какой день?

Я назвала дату.

Незнакомец тихо выругался. Не по-деревенски и не особенно изобретательно, зато на трёх языках подряд.

— Впечатляет, — заметила я. — Вы ругаетесь как образованный человек.

— Воды.

— «Дайте мне воды, пожалуйста».

Он медленно повернул голову. Даже измученный, бледный и наполовину раздетый, мужчина умудрялся смотреть свысока. Для этого требовался редкий талант или очень высокое происхождение.

— Вы всегда мучаете больных хорошими манерами?

— Только тех, кто достаточно окреп, чтобы спорить.

На его губах мелькнуло нечто похожее на улыбку.

— Дайте мне воды, пожалуйста.

Я налила кружку, но не протянула сразу.

— Имя.

Он вздохнул и на мгновение закрыл глаза.

— Рейнар.

— Только Рейнар?

— Рейн.

Ложь прозвучала гладко. Так гладко, что я почти восхитилась.

— Очень приятно, господин Рейн. Я Элиза Мур.

— Вы живёте одна?

— Это не относится к вашему имени.

— Относится к безопасности.

— Моей или вашей?

Он не ответил. Я поднесла кружку. Рейнар потянулся здоровой рукой, но пальцы дрожали. После первой попытки вода выплеснулась на одеяло.

— Я сам.

— Вижу.

— Тогда отпустите.

— Чтобы вы залили тюфяк? Мне и без вас хватит стирки.

Я села рядом и придержала кружку. Ему это не понравилось, но жажда победила гордость. Рейнар пил медленно, маленькими глотками. Вблизи я заметила золотистые крапинки вокруг зрачков и тёмные тени под глазами. Ресницы у него оказались неприлично длинными. Мужчинам вообще доставались вещи, которыми они не умели пользоваться: удобная одежда, свобода путешествовать в одиночку и густые ресницы.

Он допил и задержал взгляд на моём лице.

— Вы меня раздели.

— Иначе лечить спину пришлось бы через камзол.

— Вам часто приходится раздевать незнакомых мужчин?

В голосе появилась слабая насмешка. Вот теперь передо мной был не испуганный раненый, а человек, привыкший проверять действие собственной привлекательности даже на пороге смерти.

— Постоянно, — невозмутимо ответила я. — Лес ими полон. Иногда за один вечер набирается очередь.

Он посмотрел внимательнее, пытаясь решить, шучу я или нет.

— А вы смелая.

— Нет. Просто усталая. Усталость часто принимают за храбрость, потому что человеку уже лень бояться как следует.

Я забрала кружку и поднялась.

— Сейчас принесу бульон. Потом снова осмотрю раны. Если попытаетесь встать, упадёте. Если откроете дверь, Рыжка укусит. Если полезете в буфет за кошелём, я ударю ложкой.

— Значит, вы всё-таки обыскали меня.

— Я спасала вашу одежду от печи. Кошель, кольцо и застёжка лежат в верхнем ящике. Оружия не было.

При упоминании застёжки его взгляд стал жёстче.

— Вы рассмотрели герб?

— Ворона под короной? Рассмотрела. Не узнала.

Напряжение в его плечах немного ослабло.

— Обычная охотничья застёжка.

— Разумеется. Каждый деревенский охотник носит серебро, золотые монеты и рубашки тоньше моего праздничного платка.

— Мне везёт на богатую добычу.

— А медведю, судя по вашей спине, повезло на самоуверенного охотника.