— Покинуть Эшворт? — переспросил он, и в его голосе впервые прорвалось то, что до этого скрывала холодность. — Значит, подобное решение уже обсуждали без меня?

— Никто ничего не обсуждал, — ответила я, чувствуя, как унижение сменяется гневом. — Кроме вас и леди Сесилии.

Рейнар усмехнулся. Смех прозвучал холодно и зло.

— Разумеется. Деревенская лекарка за месяц приручила половину дома и теперь выбирает между хозяином и врачом, но говорить об этом недопустимо. Мы должны молча ждать решения.

Я чувствовала, как кровь отливает от лица. Нужно было сказать, что Джулиан поцеловал меня без разрешения. Рассказать о письмах и ссоре. Один ответ разрушил бы построенное Рейнаром обвинение. Но оправдание означало бы принять его право судить.

— Вы закончили? — спросила я.

Он посмотрел на меня. Возможно, ожидал слёз, крика или признания.

— Почти. В лесу ваша простота казалась настоящей. Теперь вижу, насколько выгодной она бывает. Богатые мужчины устают от женщин, открыто желающих золота. Скромная девушка, презирающая украшения, — гораздо более редкая приманка.

Последняя надежда, что он остановится сам, исчезла. Я положила салфетку рядом с тарелкой и поднялась. Ноги дрожали, но спина оставалась прямой.

— Благодарю за ужин, — сказала я.

Рейнар нахмурился.

— И это всё?

— Нет. Вы спросили, какой жизни я хочу. Теперь знаю хотя бы, какой не хочу. Той, где мужчина сначала требует честности, а потом выносит приговор, не задав ни одного вопроса.

— Я видел достаточно.

— Именно так всегда говорят люди, которые боятся услышать остальное.

Я повернулась к Сесилии и Гидеону.

— Доброй ночи.

Сесилия тоже поднялась, но не сделала ко мне ни шага. На её лице лежало безупречное выражение сочувствия, которого я не просила.

— Элиза, не принимайте решение в гневе, — сказала она негромко. — Утром всё покажется менее унизительным.

— Благодарю за совет, леди Сесилия. Вы сделали достаточно.

Я вышла. Шла медленно, пока лакей у двери мог смотреть мне вслед. В галерее тоже не ускорилась. Только закрыв дверь своих покоев и повернув ключ, позволила себе согнуться. Слёзы пришли сразу. Я прижала ладонь ко рту, чтобы Клара не услышала из соседней комнаты. Плакала тихо, стоя возле двери, и ненавидела себя за каждый всхлип. Не потому, что поверила словам Рейнара. Потому что их произнёс человек, чьё мнение стало важным.

Он видел, как я лечила его, работала в лазарете, отказывалась от сапфиров. Знал историю Седрика и моё отвращение к клеткам. И всё равно выбрал самое низкое объяснение. Красивое лицо не исправляет дурного характера. Я сама сказала ему.Теперь он доказал. В смежной комнате было тихо. Рейнар не пришёл следом и не постучал. Сесилия тоже не появилась: умная женщина не спешит к раненой сопернице, если знает, что рану нанесла чужими руками.

Я подошла к зеркалу. Глаза покраснели, волосы растрепались, лицо выглядело совершенно несчастным. Именно такую женщину Рейнар ожидал увидеть — раненую его словами, зависимую от мнения и дома. Оставаться означало каждое утро помнить, кому принадлежат комнаты, лазарет и книги. Я достала дорожную сумку.

Собиралась без спешки. Одно тёплое платье, бельё, чулки, запасная рубашка. Маменькины тетради заняли половину сумки, поэтому пришлось оставить хирургический справочник Джулиана и почти все собственные книги. В маленький саквояж положила травы, мазь, бинты и инструменты. Медальон надела на шею. Письмо Норы спрятала за корсаж.

Деньги у меня были — немного серебра, заработанного ещё в Уиткомбе. В боковой карман я положила флягу воды, половину каравая, сыр и два яблока, оставшиеся от дневной трапезы. Подарков Рейнара я не брала. Ключ от медицинского хранилища и разрешение оставила на столе.

Рыжка спала в комнате Клары. Забрать её хотелось до боли, но собака привлекла бы внимание у ворот, а пешая дорога по холоду могла повредить ей. Я написала Кларе записку:

«Позаботьтесь о Рыжке до моего возвращения. Не отдавайте никому, кроме Финна Элмера. Я пришлю за ней, как только найду жильё».

Слово «возвращения» получилось ложным. Возвращаться в Эшворт я не собиралась.

Куда идти, знала лишь приблизительно. До ближайшего постоялого двора было около восьми миль. Утром оттуда отправлялась почтовая карета к Уиткомбу. Если выйти после полуночи, к рассвету доберусь до дороги. Я не учла лес и холод, но в комнате, наполненной обидой, любой путь казался безопаснее. Оставалось дождаться смены караула.

За месяц я выучила распорядок. В половине двенадцатого стражники западного поста встречались у главных ворот. Садовая калитка оставалась без наблюдения около десяти минут. Ключ от неё висел в лазарете, потому что сестра Агнес иногда принимала больных ночью. Я погасила свечи и села у окна. Эшворт постепенно затих. В коридоре прошла Клара, остановилась у двери, но не постучала. Часы пробили одиннадцать. Потом половину двенадцатого.

Я надела плащ, взяла сумку и вышла по служебной лестнице. В лазарете было пусто. Сестра Агнес уехала к больному ребёнку, ночной помощник спал в дальней комнате. Я сняла ключ, оставила на крючке записку и вышла в сад. Мороз сразу коснулся лица. Трава хрустела, небо было затянуто низкими облаками. Ни луны, ни звёзд. Только редкие фонари вдоль дворцовой стены. Я шла быстро, стараясь не думать, что ещё могу вернуться. У калитки руки задрожали так сильно, что ключ не сразу вошёл в замок.

Сзади послышался шорох.Я обернулась. Между кустами никого не было. Только ветер гнал листья по дорожке. Замок щёлкнул. Я вышла за ограду, заперла калитку снаружи и положила ключ под камень, где его найдут утром. Эшворт остался за спиной — огромный, тёмный, прекрасный. Я не оглянулась второй раз.

Рейнар

После ухода Элизы столовая стала невыносимо тихой.

Я смотрел на закрытую дверь и ждал, что она вернётся. Распахнёт створки, бросит мне в лицо обвинение, потребует объяснить каждое слово. Элиза умела отвечать. В лесном доме не позволяла мне выиграть ни одного спора.

Но она не вернулась.

— Ты был жесток, — произнесла Сесилия тихо и подошла ближе. Теперь в её голосе не было ни насмешки, ни возмущения — только мягкость женщины, которая собиралась утешить мужчину после ссоры, ею же подготовленной.

Гидеон молча налил себе воды. Он не пил вино во время службы, зато сейчас выглядел так, словно пожалел об этом правиле.

— Я видел их, — произнёс я.

— И что именно ты видел? — Она положила ладонь на спинку моего кресла. — Доктор обнимал её? Целовал? А она оттолкнула его или позволила продолжить?

Я вспомнил сад. Руки Мерсера на плечах Элизы. Его лицо возле её лица. Колонна, закрывшая меня от продолжения.

— Не знаю.

— Но решил, что знаешь, — закончила Сесилия и осторожно коснулась моего плеча. — Не вини себя слишком сурово. Элиза скрытна, доктор настойчив, а ты видел именно то, что они позволили увидеть.

Я медленно повернул голову. В памяти всплыли её вопросы за карточным столом, замечание о серьёзном разговоре в саду, слова о предложении доктора. Каждая фраза казалась случайной, пока не сложилась в одну дорожку, по которой меня подвели к сегодняшнему обвинению.

— Убери руку.

Сесилия отступила. На лице впервые появилось не сыгранное удивление.

— Рейнар, я пытаюсь помочь.

— Нет. Ты пыталась заставить меня ревновать. За столом, в гостиной, всякий раз, когда Мерсер входил в дом. Я сам произнёс эти мерзкие слова, и вина моя. Но мысль ты подкармливала исправно.

Её взгляд стал холодным.

— Если мужчина не способен отличить намёк от истины, не следует винить женщину за его воображение.

— Наконец честный ответ.

Я поднялся.

— Разговор окончен.

— Для тебя — всегда. Особенно когда услышанное не нравится.

Сесилия выпрямилась, взяла со стола перчатки и вышла, не попрощавшись. Гидеон остался.

— Вы тоже хотите высказаться? — спросил я.

— Нет. Вы и без меня сказали достаточно.