Так прошло ещё две недели.

Эшворт менялся с каждым днём. Лестничные перила обвили еловыми лапами, в оконных нишах появились красные свечи, а в главном зале установили такую высокую ель, что для украшения верхушки пришлось принести садовую лестницу. В восточной галерее репетировали приглашённые музыканты, горничные проветривали гостевые спальни, а Гидеон с утра до ночи распределял экипажи и комнаты, чтобы никому не пришлось возвращаться по заснеженной дороге после полуночи. Из кладовых доставали старые игрушки: серебряные колокольчики, деревянных ангелов, крохотные фонарики и стеклянные шары, пережившие не одно поколение Вулфскаров. Некоторые были потёртыми, у нескольких не хватало крылышек и позолоты, но госпожа Марш не позволила выбросить ни одной.

— Праздник держится не на новых вещах, — заявила она, разглаживая помятый бант. — Он держится на тех, которые помнят руки умерших и смех выросших детей.

С этими словами она вручила Рейнару деревянного волчонка с обломанным ухом. Он долго рассматривал игрушку, проводя пальцем по выцветшей спине.

— Мать ставила его на нижнюю ветку, — произнёс он тише обычного. — Я снимал и прятал под кроватью. Был уверен, что это мой настоящий волк и ночью он оживает.

— А потом ваша светлость рычали на горничных и кусали няню, — напомнила госпожа Марш с суровым удовольствием. — Игрушка была воспитаннее хозяина.

Я не удержалась от смеха. Рейнар посмотрел на меня, затем неожиданно протянул волчонка.

— Выберите ему место. Если оставите слишком низко, Рыжка докажет, что моя детская вера была не такой уж глупой.

Я повесила игрушку почти в середине ели, между золотой звездой и маленьким домиком. Рейнар придерживал лестницу, хотя рядом стояли два лакея. Когда я спускалась, каблук соскользнул со ступеньки. Он поймал меня за талию легко, словно заранее знал, что это случится, и не отпускал ровно столько, сколько требовалось, чтобы я вновь обрела равновесие. Ни мгновением дольше.

От его рук всё равно осталось тепло, которого не могло быть от случайного прикосновения.

На кухне тоже шли приготовления. Вместе с Бесс мы составили праздничное меню для господского стола и отдельное — для слуг и жителей деревни. Я отказалась от тяжёлого обеда из пяти мясных блюд, который готовили прежде, заменив часть кушаний запечённой рыбой, фаршированной зеленью птицей и кореньями в медовой глазури. Бесс согласилась не сразу, зато пришла в восторг от миндальных пирожных с апельсиновым кремом и два дня никого не подпускала к рецепту.

Рейнар попробовал первое пирожное прямо с противня, обжёг пальцы и обвинил нас в покушении.

— На кухне существует простое правило, — назидательно сказала Бесс, отнимая у него второе. — Кто не умеет ждать, тот остаётся без сладкого.

— В моём доме слишком много людей, которые забыли, кто здесь хозяин.

— Зато все прекрасно помнят, кто здесь печёт пирожные.

Он вынужден был уступить. Вечером я обнаружила возле своей тарелки последнее миндальное пирожное, хотя была уверена, что их съели ещё днём. Рейнар ничего не объяснил, а Гидеон смотрел на люстру с преувеличенным вниманием.

Смежная дверь теперь почти всегда оставалась приоткрытой. Иногда я закрывала её, когда переодевалась или хотела побыть одна, но ключом больше не пользовалась. Рейнар всё равно стучал. Всегда три раза, негромко, даже если видел меня через щель. Он приносил книгу, спрашивал, сколько одеял заказать для лазарета, или сообщал, что в оранжерее прорвало трубу. Если я приглашала, входил. Если молчала, спокойно уходил.

Один такой разговор случился из-за романа, который мы читали в библиотеке. Рейнар дочитал его раньше меня и явился около десяти вечера, когда Клара уже убрала гребни и собиралась уходить. Услышав стук по косяку, она вопросительно посмотрела на приоткрытую дверь, потом на меня. Я кивнула, отпуская её, и дождалась, пока наружная дверь спальни закроется.

— Входите, — разрешила я, откладывая корзинку с нитками. — Что случилось?

— Твоя героиня вышла замуж за капитана, — сообщил Рейнар с той стороны.

Я вскочила с кресла, едва не уронив корзинку с нитками.

— Ты зачем рассказал мне конец?

— Чтобы избавить тебя от двухсот страниц напрасной надежды. Она выбирает самого скучного мужчину в книге.

— Возможно, капитан надёжный и добрый.

— Он семь раз назвал её «разумной девушкой». Это не любовь, а рекомендация для найма экономки.

Я подошла ближе, возмущённо прижимая ладони к деревянной створке.

— А кого она должна была выбрать, по-вашему? Контрабандиста, который лгал ей с первой встречи?

Рейнар остановился у камина и ненадолго замолчал.

— Контрабандист хотя бы научился говорить правду к последней главе.

Насмешки в его голосе больше не было. Я поняла, что мы уже не обсуждаем книгу, и не нашлась с ответом. Рейнар не попытался воспользоваться молчанием.

— Я принёс роман, чтобы ты убедилась сама, — произнёс он и протянул книгу. Из неё выпал лист с перечнем всех глупостей капитана. Напротив каждого довода Рейнар оставил место для возражений.

Я усадила его в кресло и потратила следующий час, заполняя поля под его недовольное ворчание. Так началась наша переписка, хотя сидели мы чаще всего рядом. Мы спорили о книгах, о том, следует ли добавлять мускатный орех в мясной пирог, и о количестве дров для лазарета. Рейнар писал коротко, резко и удивительно смешно. Он рисовал на полях сердитых волков, когда не соглашался, а я пририсовывала им передники и поварские колпаки.

Открытая дверь не означала, что Рейнар получил право входить когда захочет. Он это понимал. Однажды я устала после лазарета и не ответила на стук, хотя створка была распахнута на ладонь. Рейнар постоял несколько мгновений и ушёл. Позже я нашла у порога чашку горячего молока с мёдом и записку: «Спите. Волки сегодня ведут себя прилично».

Я сохранила записку в ящике с бельём.

Он научился стучать даже в открытую дверь. Я училась не закрывать её из страха перед собственными чувствами.

В ночь, когда всё изменилось, я легла рано. День выдался хлопотным: в оранжерее зажгли первые праздничные фонари, на кухне варили апельсиновый мармелад, а Рыжка стащила у мясника связку колбас, приготовленных к рождественскому столу, и спрятала половину под кроватью госпожи Марш. Клара потратила час, отмывая виновницу от снега и золы, и ещё два — доказывая экономке, что запах чеснока исходит не от ковра.

Я заснула почти сразу. Разбудил меня тяжёлый удар. Сначала я решила, что упало полено в камине. Приподнялась на локте, прислушалась и услышала глухой звон — будто на каменный пол опрокинули металлическую подставку. Звук пришёл из комнаты Рейнара.

За ним последовала тишина.

— Рейнар? — позвала я.

Ответа не было.

Я выбралась из постели, накинула халат и подошла к смежной двери. Створка была приоткрыта, как я оставляла её теперь почти каждую ночь. Сердце стучало быстро и неприятно. Можно было позвать Клару или послать за Гидеоном. Так было бы правильнее.

Из-за двери донеслось сдавленное дыхание — неровное, тяжёлое. Затем скрипнула доска и что-то снова ударилось о пол.

Я распахнула створку и вошла в комнату Рейнара не ради вечерней игры, книги или поцелуя. Я вошла, потому что боялась за него.

В спальне горела одна свеча. Подставка валялась возле камина, по полу растекался воск. Рейнар лежал у кресла, привалившись плечом к сиденью. Рубашка на груди была расстёгнута, волосы прилипли ко лбу, лицо казалось почти серым.

Я бросилась к нему.

— Не зовите слуг, — выговорил он, едва я опустилась рядом.

— Конечно. Пусть хозяин дома тихо умрёт на ковре, зато никто не потревожится.

Я попыталась помочь ему сесть. Обычно Рейнар двигался с той естественной силой, которая заставляла других уступать ему дорогу. Сейчас значительная часть его веса легла на мои руки, и это испугало сильнее бледности.

— Что произошло?

— Ничего.

— Если это твоё обычное состояние, я начинаю понимать, почему в Эшворте такие толстые ковры.