Рейнар принял колкость спокойно. Несколько мгновений смотрел на закрывшуюся наружную дверь.

— Почему она не уходит от него навсегда?

— Куда? Дом записан на мужа. Землю обрабатывает его семья. У неё двое детей, нет денег и есть сестра, которая сама живёт в одной комнате с пятью людьми. Можно произнести «уходи» за одно дыхание. Жить после этого приходится годами.

— Его можно привлечь к суду.

— Можно, если судья захочет слушать жену крестьянина против её мужа. Если соседи подтвердят. Если она переживёт его гнев до разбирательства. В ваших местах, вероятно, закон работает быстрее.

Он посмотрел на меня так, словно услышал в последней фразе больше, чем я сказала.

— Не всегда, — признал Рейнар.

— Тогда не спрашивайте, почему человек не выбрал дверь, которой перед ним нет.

Он закрыл книгу.

— А вы эту дверь строите.

— Госпожа Элмер строит. Я только показала, где поставить петли.

Рейнар долго молчал. Потом поднялся, медленно, на этот раз не пытаясь скрыть слабость, и перенёс моток ниток с края стола в корзину с моей работой.

— Она заплатила, — сказал он.

— Да.

— Хотя вы не просили.

— Поэтому и заплатила.

В его голосе не было насмешки. Это почему-то тронуло меня сильнее благодарности.

Остаток дня прошёл спокойнее. Я сварила густой суп с репой, луком и последним куском копчёной грудинки. Рейнар очистил овощи, хотя сначала держал нож так, будто собирался вызвать репу на поединок. Он срезал кожуру слишком толсто, и я отобрала у него второй корнеплод.

— Вы половину выбрасываете.

— Я устраняю всё лишнее.

— Если бы крестьяне рассуждали так же, зиму переживали бы только свиньи.

— Вы можете показать, вместо того чтобы оскорблять мои способности.

Я встала рядом, взяла его руку с ножом и повернула лезвие. Его ладонь оказалась намного больше моей. На мгновение он замер, и я тоже почувствовала эту неподвижность — странную, внезапную, словно простое прикосновение изменило воздух возле стола.

— Тонко, — сказала я, поспешно отпуская его пальцы. — Снимайте только верхний слой.

— Я понял.

Теперь уже он смотрел исключительно на репу. Кожура легла на доску ровной длинной лентой.

— Видите? — спросил Рейнар. — Я способен учиться.

— После одного урока рано делать выводы.

— Вы сделали вывод обо мне ещё до первого.

Я хотела возразить, но не смогла. Он был прав. С той минуты, как очнулся и потребовал ответов, я отвела ему роль богатого, опасного и избалованного человека. Доказательств богатства и опасности хватало. Избалованность пока подтверждалась лишь его отношением к каше.

— Тогда приготовьте завтрак завтра, — предложила я. — Это будет второе испытание.

— С удовольствием.

— Каша в синем горшке. Крупа в жестяной банке. На одну чашку овса — две воды.

— Я запомнил.

Уверенность в его голосе должна была меня насторожить.

За ужином мы говорили мало. Рейнар расспросил о дороге к Уиткомбу и о том, как часто в лесу появляются люди Седрика. Я отвечала лишь на те вопросы, которые казались безопасными. Сэр Седрик охотился осенью, устраивал облавы на волков и считал весь лес продолжением собственных владений. Его егеря знали каждую тропу. Услышав это, Рейнар нахмурился, но причины не объяснил.

Я, в свою очередь, спросила, где его лошадь.

— Если повезло, вернулась к людям.

— К каким людям?

— К тем, кто умеет о ней заботиться.

— Удобный ответ.

— Правдивый.

— Вы очень экономно обращаетесь с правдой. Выдаёте маленькими порциями, чтобы хватило до зимы.

— Зима может оказаться долгой.

Он сказал это легко, но лицо на секунду помрачнело. Я не поняла почему и не стала спрашивать. У каждого человека существовали места, куда чужому любопытству не следовало заходить в грязных сапогах.

Ночевать на тюфяке Рейнар отказался. Он заявил, что не позволит мне снова спать в кресле, пока сам занимает лучшее место у печи. Спор продолжался до тех пор, пока я не уступила ему маленькую комнату для посетителей, примыкавшую к лечебнице. Там стояла узкая кровать, которой обычно пользовались роженицы или больные, не способные добраться домой до темноты.

— Дверь не запирается изнутри, — предупредила я.

— Вы опасаетесь за мою честь?

— За своё имущество. Если ночью снова решите выздороветь, услышу раньше, чем вы доберётесь до топора.

— Я начинаю понимать, почему Харроу получил отказ.

— Не произносите его имя так, будто знаете этого человека.

Рейнар прислонился к косяку. Насмешка исчезла.

— Я знаю мужчин, которые принимают чужое «нет» за приглашение торговаться.

— Вы один из них?

Вопрос вырвался прежде, чем я успела решить, хочу ли услышать ответ. Рейнар посмотрел прямо на меня; впервые за весь день в его лице не осталось даже тени насмешки.

— Нет. Но однажды я считал, что могу лучше другого человека знать, чего ему следует хотеть. Разница не так велика, как мне тогда казалось.

Он произнёс это без гордости и без оправдания. Я ждала продолжения, однако Рейнар лишь отвёл взгляд, давая понять, что дальше меня не пустит.

— Спокойной ночи, Элиза.

— Спокойной ночи, господин Рейн.

— Рейнар.

— Это тоже может оказаться выдумкой.

— Тогда пользуйтесь ею, пока не узнаете настоящего имени.

Я закрыла дверь и ещё долго стояла в темноте, держа ладонь на защёлке. Утром меня разбудил запах дыма. Я вскочила, накинула платье поверх рубашки и выбежала в общую комнату. Рейнар стоял у печи, вооружённый деревянной ложкой. Синий горшок шипел, из-под крышки выползала густая серая масса и падала прямо в огонь.

— Не приближайтесь, — предупредил он. — Я почти победил.

— Кого?

— Завтрак.

Я сняла горшок с крюка. На дне обнаружился слой подгоревшей каши, над ним — овсяный ком, способный выдержать попадание из арбалета.

— Одну чашку овса на две воды, — напомнила я.

— Так и сделал.

— Чем отмеряли?

Он указал на большую глиняную кружку для воды и маленькую жестяную чашку, которой я набирала крупу.

Я посмотрела на него. Рейнар посмотрел на меня. Рыжка, сидевшая возле стола, отвернулась, как соучастница, не желающая давать показаний.

— Чашки должны быть одинаковыми, — объяснила я.

— Вы этого не сказали.

— Я не сказала также, что воду не следует приносить в сапоге.

— Сапог я не использовал.

— Уже успех.

Несколько мгновений он сохранял серьёзность, затем рассмеялся. Я тоже не выдержала. Смех пришёл внезапно, почти болезненно, и пришлось опереться о стол. После похорон я боялась смеяться, словно радость могла стать предательством. Но маменька не вернулась бы оттого, что я до конца жизни стану есть только подгоревшую кашу с постным лицом.

Рейнар смотрел на меня молча. Веселье в его глазах постепенно сменилось каким-то другим выражением — внимательным, задумчивым. Мне стало неловко.

— Придётся сварить новую, — сказала я, убирая волосы за ухо.

— Нет. Это моё поражение, я его и съем.

— Тогда к обеду мне понадобится средство от желудочных колик.

— Значит, у вас будет работа.

Он действительно съел кашу. Всю. Лицо при этом оставалось таким непроницаемым, будто перед ним находилось изысканное столичное блюдо. Я дала ему мёд из жалости, но он отказался.

— За что вы себя наказываете? — не выдержала я.

— За самоуверенность.

— Одного горшка мало.

— Тогда я начал с малого.

День оказался ясным. После дождей лес блестел, будто его заново вымыли: на паутине висели капли, мокрые папоротники пахли землёй, над садом поднимался лёгкий пар. Я вынесла на солнце подушки, проверила ульи и собрала позднюю малину вдоль изгороди. Рейнар остался на скамье под навесом. На коленях у него лежала книга, но взгляд чаще уходил к дороге.

Посетители приходили один за другим. Старик Беннет принёс две восковые свечи и жаловался на поясницу. Вдова Талбот отдала меру сушёной фасоли за настой от бессонницы, а потом ещё четверть часа рассказывала, что бессонница появилась исключительно из-за безнравственности соседей. Под вечер явилась девица Пруденс Кейн с мешочком муки и просьбой приготовить средство, после которого сын кузнеца наконец заметит, что она существует.