— Средства, заставляющего человека полюбить, у меня нет, — сказала я.

Пруденс разочарованно надула губы.

— А маменька Нора делала любовные капли.

— Маменька делала настой из женьшеня, корицы и дамьяны. Он придаёт бодрость, иногда — смелость. Но если мужчина не желает на тебе жениться, бодрее он от этого не станет.

— А если добавить больше?

— Получишь жениха с больным животом.

Из-за двери донёсся звук, похожий на кашель. Я знала, что Рейнар смеётся. Пруденс тоже услышала и испуганно повернулась.

— У тебя кто-то есть?

— Больной.

— Мужчина?

— Если лечение подействует.

Она попыталась заглянуть мне за плечо, но я мягко вытеснила её за порог, отдала простой укрепляющий настой и велела прежде поговорить с сыном кузнеца без помощи трав. Пруденс ушла недовольная, зато с обещанием попробовать.

Когда я вернулась, Рейнар сидел у стола и рассматривал корень женьшеня.

— Значит, вы всё-таки торгуете любовью.

— Бодростью. Любовь каждый добывает сам.

— Жестоко.

— Вам ли жаловаться? Судя по вашему лицу, вам никогда не требовались капли, чтобы обратить на себя женское внимание.

Я произнесла это раньше, чем подумала, и сразу занялась банками. Рейнар медленно положил корень на стол.

— Внимание и любовь — разные вещи.

В его тоне не осталось ни капли веселья.

— Иногда, — продолжил он после короткой паузы, — человек слишком поздно понимает, насколько разные.

Мне захотелось спросить, кого он вспоминал. Женщину? Нескольких женщин? Возможно, в одном из его «разных мест» осталась жена, которая считала его погибшим. Эта мысль почему-то была неприятна.

Я задвинула банку на полку сильнее, чем требовалось.

— А иногда человек принимает красивую фразу за откровенность, — заметила я. — Особенно если её произносит мужчина с вымышленной фамилией.

Рейнар прищурился, но спорить не стал.

К вечеру корзина наполнилась платой: яйца, мука, фасоль, моток ниток, две свечи и маленький свёрток соли. На крыльце лежали новые доски для навеса, принесённые Томасом. Богаче я не стала, однако зима выглядела чуть менее страшной.

Рейнар помог мне занести мелкие вещи. На этот раз не хватал мешков, а спрашивал, куда поставить каждую банку. Его осторожность казалась вынужденной, но всё же была осторожностью.

— Теперь понимаю, почему к вам идут, — произнёс он, укладывая свечи в ящик.

— Потому что до врача шесть миль.

— Нет. Врач сообщил бы, чем болен человек. Вы позволяете ему не чувствовать себя жалким.

Я закрыла крышку ящика.

— Болезнь и без того отнимает достоинство. Незачем помогать ей.

— Вас этому тоже научила маменька?

— Нет. Этому научили люди.

Он кивнул, словно запомнил ответ.

После ужина я занялась счетами. До смерти маменьки мы вели их вместе: она называла расходы, я записывала. Теперь на странице оставалась только одна рука. Я подсчитала запасы муки, свечей и соли, вычла то, что понадобится до ярмарки, и нахмурилась. Денег хватало, но крыша лечебницы требовала ремонта, а яблочный урожай был хуже прошлогоднего.

Рейнар сидел напротив и точил кухонный нож. Движения были ровными, уверенными. Он пару раз взглянул на цифры, затем спросил:

— Сколько стоит перекрыть крышу?

— Не знаю. Томас обещал посмотреть.

— Я заплачу.

— Нет.

— Вы даже суммы не услышали.

— Она ничего не изменит.

Он отложил нож.

— Вы приняли яйца, муку и свечи. Почему не золото?

— Потому что эти люди платили за помощь. Вы хотите купить право не чувствовать себя обязанным.

Его лицо стало неподвижным.

— А если я действительно не люблю долгов?

— Тогда поправляйтесь и уходите живым. Это будет достаточной платой.

— Для вас?

— Для меня.

— А для меня нет.

— Вот и мучайтесь. Иногда это полезно.

Рейнар поднялся и подошёл к окну. В стекле отражалось его лицо, а за ним лежал тёмный сад. Он долго смотрел наружу, затем произнёс:

— Деньги не всегда означают презрение, Элиза.

— Я этого не говорила.

— Но подумали.

— Я подумала, что вы привыкли платить, когда не знаете, как благодарить иначе.

Он обернулся. Взгляд был холодным, но не сердитым — скорее слишком внимательным.

— И как же иначе?

Я пожала плечами.

— Не сжигать кашу. Не рвать швы. Не лгать без необходимости. Для начала хватит.

Несколько мгновений Рейнар молчал, а потом неожиданно улыбнулся.

— С кашей ничего не обещаю.

На этом спор закончился.

Я легла поздно. В доме пахло сушёными яблоками, дымом и мазью из окопника. За стеной один раз скрипнула кровать, затем всё стихло. Рыжка устроилась возле моей двери. Я думала, что не усну: слишком много нового появилось в привычных комнатах, слишком часто взгляд возвращался к узкой двери лечебницы, за которой лежал человек с чужой фамилией.

Однако усталость победила быстро. Разбудил меня не звук, а отсутствие собаки. Рыжка никогда не покидала своё место ночью. Теперь возле двери лежало только смятое одеяло. Я села, прислушалась и услышала снаружи короткое глухое рычание.

В доме было темно. Огонь в печи осел до красных углей. Дверь в комнату Рейнара стояла открытой, кровать пустовала.

Я накинула плащ, взяла лампу и вышла на крыльцо.

Ночь оказалась холоднее предыдущих. Над садом висел тонкий туман, трава серебрилась от росы. Рыжка стояла у северного угла дома, шерсть на загривке поднялась. Рядом, присев на корточки, находился Рейнар. Он успел надеть сапоги и тёмный плащ, но под ним всё ещё белела чужая рубашка.

— Вы решили нарушить все правила до рассвета? — спросила я шёпотом.

Он поднял палец к губам.

Я хотела возмутиться, однако выражение его лица остановило меня. Вся слабость исчезла. Рейнар смотрел в темноту между деревьями, чуть повернув голову, будто прислушивался к звуку, которого я не слышала.

— Погасите лампу, — произнёс он едва слышно.

Я прикрыла заслонку. Мир сразу сузился до тёмных очертаний дома, бледной дороги и его плеча рядом.

— Что случилось?

— Кто-то был у окна.

— Вы видели?

— Следы.

Он указал на землю. Сначала я различала только примятую траву, затем глаза привыкли. Под окном общей комнаты отпечатался каблук. Человек стоял там достаточно долго, чтобы влажная почва просела. Второй след виднелся у стены, третий — возле куста бузины.

Я опустилась рядом. Следы были свежими, края ещё не осыпались. Они начинались со стороны леса и уходили туда же, минуя дорогу.

— Может быть, Томас вернулся за инструментом, — прошептала я.

— Ночью? Через лес?

— Или кто-то из деревни не хотел стучать.

— Тогда зачем подходил к каждому окну?

Рейнар взял меня за запястье и отвёл на шаг в сторону. Там, возле стены лечебницы, обнаружился ещё один глубокий отпечаток. На подоконнике осталась тонкая царапина, будто человек пытался приподнять раму ножом.

Холод, до этого касавшийся только босых щиколоток, поднялся выше.

— Всадники? — спросила я.

— Не знаю.

Впервые Рейнар не спрятал неизвестность за уверенным тоном. Он действительно не знал, и от этого стало страшнее.

Рыжка снова зарычала, глядя в лес. Рейнар мгновенно оказался передо мной. Он двигался слишком быстро для раненого: ещё мгновение назад держал моё запястье, теперь заслонял собой и всматривался в деревья.

Ничего не произошло. Где-то далеко треснула ветка, ухнула сова, с яблони упал перезревший плод. Но тишина уже не была мирной.

— В дом, — сказал Рейнар.

— Я хочу проверить сарай.

— Проверите утром.

— Там коза.

— Если человек пришёл за козой, он выбрал слишком сложный путь.

— Она всё равно моя.

Я сделала шаг, но он снова поймал меня за руку. Пальцы сомкнулись крепко, без боли, и я почувствовала, как напряжена его ладонь.

— Элиза, возле вашего окна стоял человек с ножом. Сейчас вы вернётесь в дом.

— А вы?

— Обойду участок.