Рассказывать о ней я пока не собиралась.

Госпожа Марш дождалась, пока меня оденут в сухую ночную рубашку и уложат под одеяла, после чего принесла поднос. На нём стояли крепкий куриный бульон, хлеб, чашка сладкого чая и маленькая миска печёных яблок. От запаха еды желудок болезненно сжался. Последний раз я ела днём, перед ссорой с Джулианом, но голод всё это время прятался за страхом и гневом.

— Молодой господин велел подать ещё ростбиф, — сообщила экономка, поправляя салфетку. — Я решила, что если после леса вы съедите холодное мясо, сестра Агнес получит второго больного, а я — лишние хлопоты.

— Вы мудрая женщина.

— Я рассерженная женщина. Мудрость вернётся утром.

Она поставила поднос мне на колени и несколько мгновений смотрела строго, словно ожидала, что я снова выпрыгну в окно. Потом её губы дрогнули.

— Не делайте так больше, госпожа Мур.

В голосе впервые прозвучала не служебная почтительность, а простая человеческая просьба.

— Не буду, — ответила я. — Если решу уехать, попрошу карету и карту.

— И сообщите хотя бы собаке.

Рыжка, лежавшая поперёк двери, подняла голову и тяжело вздохнула, полностью поддерживая экономку. После еды стало клонить в сон. Клара высушила волосы у огня, подложила под колено свёрнутое одеяло и погасила свечи. Смежная дверь оставалась закрытой. С той стороны не доносилось ни звука. Я ждала стука, хотя сама не понимала, чего хочу больше — услышать его или наконец остаться в тишине.

Рейнар не пришёл.

Он обещал выслушать меня утром и впервые не пытался получить желаемое немедленно. Этой мысли хватило, чтобы напряжение ослабло. Я уснула прежде, чем часы пробили следующий час, и не видела ни леса, ни волка, ни озера.

Проснулась далеко за полдень.

Снег за окнами уже начал таять. С карнизов падали тяжёлые капли, на дорожках проступал мокрый гравий, а розовые кусты стояли в белых шапках. В комнате было жарко. Возле камина дремала Клара, уронив на колени недошитый воротник. Когда я пошевелилась, девушка сразу открыла глаза.

— Госпожа! Как нога?

— При мне. Это уже успех.

Она помогла сесть и подала воду. Колено распухло, но боль стала тупой и вполне терпимой. Я успела умыться и заплести волосы, прежде чем заметила на столе письмо.

Конверт был запечатан красным воском без герба. Почерк принадлежал Рейнару.

«Госпожа Мур.

Вы просили права решать самой. Как только сестра Агнес позволит вам ехать, в вашем распоряжении будет карета, охрана и любая дорога, которую вы назовёте. До того времени никто не станет входить в ваши комнаты без приглашения. Я также распорядился не выпускать вас из ворот только в одном случае: если вы снова попытаетесь уйти пешком ночью и без плаща. Это не ограничение свободы, а уступка здравому смыслу, о которой я не намерен сожалеть.

Сегодня я должен закончить разговор, слишком долго откладывавшийся по моей вине. После этого буду ждать вашего решения.

Р. В.»

Последние слова не требовали пояснений.

— Леди Сесилия ещё в доме? — спросила я.

Клара перестала складывать полотенца.

— Пока да. Её камеристка велела готовить дорожные сундуки.

— Они разговаривали?

— С утра. В малой гостиной. Госпожа Марш выставила лакеев за дальнюю дверь, поэтому никто ничего не слышал. — Клара на мгновение замялась. — Почти никто.

— Я не хочу знать то, что вы подслушали.

Разочарование на её лице было почти детским.

— Совсем?

— Совсем.

— Тогда скажу только, что посуда цела. Это характеризует леди Вейн с лучшей стороны.

Я отложила письмо. Облегчение пришло первым и потому показалось постыдным. За ним последовала тревога. Семь лет нельзя было вычеркнуть одним разговором, как ошибочную строку в счётной книге. Как бы Сесилия ни ранила меня, сегодня боль причиняли ей.

— Когда она уезжает?

— К вечеру. Если дорогу не размоет.

Словно в ответ, в коридоре раздался быстрый стук каблуков. Дверь открылась прежде, чем Клара успела подойти.

Сесилия вошла в дорожном платье цвета красного вина. Короткая меховая накидка была застёгнута у горла рубиновой брошью, шляпка с вуалью скрывала часть лица. Она выглядела безупречно. Только глаза покраснели, а на правой перчатке не хватало одной пуговицы.

— Оставьте нас, — сказала она Кларе.

— Нет, — ответила я прежде, чем горничная пошевелилась. — В прошлый раз вы уже распоряжались в моих комнатах. Сегодня Клара останется.

Сесилия перевела взгляд на девушку. Клара расправила плечи и встала возле окна, приняв вид человека, готового защищать хозяйку мокрым полотенцем.

— Как пожелаете, — произнесла леди Вейн. — Мне всё равно нечего скрывать. Рейнар закончил наши отношения.

Она сказала это прямо, без попытки спрятать унижение за светской шуткой. Я медленно поднялась с кресла, опираясь на подлокотник.

— Мне жаль, что вам больно.

— Не смейте меня жалеть.

Голос сорвался, но Сесилия тут же взяла себя в руки. Подошла к столу, заметила письмо и усмехнулась.

— Уже пишет? Какая трогательная предусмотрительность. Мне он семь лет сообщал важные решения между охотой и ужином.

— Я не просила его прогонять вас.

— Конечно. Вам вообще удивительно везёт получать то, о чём вы не просите: комнаты рядом с его спальней, ключи его матери, сундуки платьев, самого Рейнара. Такая бескорыстность требует редкого таланта.

Клара сердито вдохнула, но я остановила её взглядом.

— Если вы пришли обвинить меня, говорите. Только не притворяйтесь, будто разговор касается платьев.

Сесилия приблизилась. Вуаль скрывала выражение глаз, однако подбородок дрожал.

— Он предложил мне дом в столице, годовое содержание и всё, что дарил прежде. Будто я старая служанка, которой выдают пенсию за верность. Когда я сказала, что его будущая невеста заплатит больше за моё молчание, он ответил, что вы не покупаете людей.

Я сжала край кресла.

— Я не его невеста.

— Пока. — Она сняла перчатку и бросила на стол. — Вы думаете, победили, потому что заставили его бегать босиком по снегу? Нет, Элиза. Вы просто стали новой надеждой человека, которому слишком мало осталось терять.

— Что это значит?

На одно мгновение мне показалось, что Сесилия скажет. Её взгляд упал на кулон у моего горла. Под вуалью лицо резко побледнело.

— Откуда у вас эта роза?

Я накрыла подвеску ладонью.

— Нашла.

— Такие вещи не находят.

Она сделала шаг, будто хотела рассмотреть кулон ближе, но остановилась. В её страхе не было притворства.

— Вы знаете, что это?

— Украшение.

— Тогда оставайтесь при своём неведении. Иногда оно живёт дольше людей.

Сесилия взяла перчатку и натянула её резким движением. Пуговица окончательно оторвалась и покатилась по полу.

— Вы пришли ради кулона?

— Я пришла посмотреть на женщину, ради которой меня выставили из дома. Хотела убедиться, что вы хотя бы красивее.

— И каков приговор?

Она оглядела моё простое дневное платье, заплетённые волосы и распухшее колено.

— Было бы легче, если бы это было иначе.

Ответ прозвучал неожиданно честно. Сесилия отвернулась к двери, но возле порога остановилась.

— Рейнар верит, что может оставить прошлое вместе со мной. Не может. У него слишком много тайн, Элиза. Вы видели только одну шкуру и уже решили, что знаете зверя.

— Я ничего не решила. Что бы ни произошло между мной и Рейнаром, это больше не касается вас.

Слова причинили ей боль. Я увидела, но не отступила: сострадание не требовало позволять себя ранить.

— Вы быстро учитесь, — прошептала она. — Скоро станете достойной хозяйкой Эшворта.

— А вы достойны жизни, в которой не приходится семь лет ждать, когда мужчина выберет вас.

Сесилия замерла, взявшись за ручку. Я ожидала новой колкости, но она только тихо сказала:

— Возможно. Жаль, что вы объяснили это раньше него.

Она вышла. Клара подождала, пока шаги стихнут, подняла оторванную пуговицу и положила на стол.