— Зачем? — спросила я.

— Отсюда лучше видно карту.

— Карта осталась на противоположном сиденье.

— Значит, причина была другая.

Он обнял меня за плечи и притянул к себе. Я устроилась удобнее, положив голову ему на грудь. Под ухом ровно билось сердце. После приступа я прислушивалась к этому звуку чаще, чем хотела признавать.

Несколько миль мы ехали молча. Полозья мягко шуршали по снегу, карету иногда покачивало на поворотах. Рейнар грел мою ладонь в своих руках, поочерёдно растирая каждый палец.

— Мне не холодно, — сказала я.

— Теперь не холодно.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал костяшки. Потом запястье. Губы задержались там, где под кожей бился пульс.

Я покосилась на окно. Шторка была опущена лишь наполовину, снаружи время от времени проезжал всадник.

— Нас могут увидеть.

— Они получают жалованье за то, чтобы смотреть на дорогу.

— А если кто-нибудь добросовестно проверит карету?

— Увеличу жалованье за умение забывать.

Рейнар коснулся губами моей щеки, затем уголка рта. Я повернула голову, и следующий поцелуй пришёлся прямо в губы. Он воспользовался этим немедленно. Ладонь скользнула на талию, поцелуй углубился, а я забыла, почему собиралась сопротивляться.

Карета наехала на снежный бугор. Нас качнуло. Рейнар удержал меня, но теперь я почти лежала у него на груди.

— Это опасно, — выдохнула я.

— Согласен. Дороги содержат отвратительно.

— Я говорю не о дороге.

— Тогда не понимаю.

Он прекрасно понимал. Голубые глаза потемнели, на губах появилась та самая улыбка, после которой мне следовало немедленно вернуться на противоположное сиденье.

Рейнар снова поцеловал меня, медленнее и настойчивее. Пальцы прошлись вдоль талии, задержались на изгибе бедра. Сквозь дорожное платье прикосновение ощущалось слишком ясно. Я прижалась ближе, сама запустила руку в его волосы и услышала тихий мужской стон.

Этого звука оказалось достаточно, чтобы разум окончательно уступил телу.

Ещё один поворот бросил меня прямо ему на колени. Рейнар обхватил обеими руками и посмотрел так, будто судьба наконец исправила устройство карет.

— Нет, — сказала я, пытаясь отдышаться.

— Ты сидишь на мне и говоришь «нет» с недостаточной убедительностью.

— Я сейчас пересяду.

— Это будет жестоко.

— Если ты немедленно не прекратишь, я выпрыгну на ходу.

Рейнар посмотрел на заснеженную дорогу за окном.

— Мы движемся довольно быстро.

— Тем более постарайся не испытывать мою решимость.

— Придётся поймать тебя прежде, чем коснёшься земли.

— А потом?

— Верну в карету, заверну в мех и буду вести себя безупречно.

— Начни с последнего.

Он тяжело вздохнул, но помог мне перебраться на соседнее место и действительно убрал руки. Несколько минут сидел прямо, сложив ладони на коленях и глядя в окно с видом оскорблённой добродетели.

— Ты можешь хотя бы не выглядеть мучеником? — спросила я.

— Не могу. Я страдаю.

— От чего?

— От помолвки, зимы и присутствия самой красивой женщины королевства на расстоянии ладони.

— Пересядь обратно.

— Уже молчу.

Через минуту его пальцы осторожно коснулись моих. Я позволила переплести руки.

К полудню мы остановились возле дорожной заставы. Каменное строение притулилось у моста через замёрзшую реку. Внутри пахло дымом, мокрой шерстью и варёным луком. Капитан Грей хотел очистить для нас отдельную комнату, выгнав оттуда семью торговца сукном, но я отказалась. Торговец ехал с женой, двумя детьми и младенцем. Им было нужнее тепло.

Мы остались в карете. Лакей сменил угли в грелке, кучер проверил полозья, а Бесс доказала, что её корзины способны прокормить небольшой гарнизон. В первой лежали ещё тёплые пирожки с капустой и яйцом, ломти копчёной индейки, сыр, хлеб, яблоки и маленькая банка горчицы. Во второй обнаружились миндальное печенье, засахаренные апельсиновые корки.

— Она всё-таки положила мясные пироги, — сказал Рейнар, заглядывая под салфетку.

— С капустой.

— Это притворство. Я чувствую запах индейки.

— Индейка лежит отдельно и не скрывает своей природы.

Рейнар взял пирожок, откусил и задумчиво прожевал. Пока мы обедали, к карете подошла женщина торговца. Она держала на руках младенца, укутанного в шерстяное одеяло. Ребёнок плакал тонко и непрерывно.

— Простите, госпожа, — сказала женщина, тревожно поглядывая на вооружённых всадников. — Мне сказали, вы разбираетесь в лечении. У него жар с ночи. До Харлингтона ещё несколько часов.

Рейнар открыл дверцу прежде, чем я успела ответить, и помог мне выйти. Младенец оказался горячим, но дышал свободно. Дёсны припухли, на нижней белела первая зубная полоска. Я осмотрела горло, расспросила мать о кормлении и объяснила, как охлаждать кожу тёплой водой, не кутая ребёнка в три одеяла.

— Он не умирает, — повторила я, когда женщина заплакала от облегчения. — Но если начнёт тяжело дышать или откажется пить, остановитесь в ближайшем доме и зовите лекаря.

Из дорожной аптечки я достала пакет ромашки и чистую полотняную салфетку. Женщина пыталась заплатить медными монетами, однако Рейнар сам закрыл её ладонь.

— Купите на них молока старшим детям, — сказал он.

Она посмотрела на его одежду, карету и кольцо с волчьей печатью.

— Благослови вас Бог, ваша…

Рейнар едва заметно качнул головой. Женщина запнулась.

— Ваша милость, — закончила она и поспешила обратно к заставе.

Я проводила её взглядом.

— Она собиралась назвать тебя иначе.

— Люди часто путают обращения.

Рейнар захлопнул дверцу и поправил меховую полость на моих коленях, улыбнулся, однако в глазах сохранилась тревога. Дальше дорога шла через лес. Снег лежал на еловых ветвях тяжёлыми белыми пластами. Иногда с верхушек срывалась целая россыпь, падала за каретой и на мгновение превращала воздух в серебристую пыль. Деревни встречались реже. Свет быстро мерк, между стволами синели сумерки.

Мы говорили о свадьбе.

Не о платье, гостях и количестве блюд, а о том, какой она должна быть для нас. Рейнар не хотел ждать дольше необходимого, но согласился, что сначала следует вернуть мне имя.

Харлингтон показался после наступления темноты. Сначала между деревьями замерцали огни, затем дорога пошла вниз, и мы увидели городок, окружённый невысокой стеной. На площади перед постоялым двором горели фонари. Конюхи выбежали навстречу, слуги распахнули ворота, хозяин заведения стоял на крыльце в парадном сюртуке и кланялся ещё до остановки кареты.

Постоялый двор назывался «Золотой олень». Первый этаж занимали общая зала, кухня и контора хозяина; второй отвели нашей свите. Полы были чистыми, кровати застелены свежим бельём, в каминах горел огонь. На окнах висели плотные шторы, а возле каждой постели стояла медная грелка.

Хозяин провёл нас в отдельную столовую. Он обращался к Рейнару «милорд», но кланялся глубже, чем требовал этот титул. Капитан Грей проверил двери, окна и даже дымоход. Двое солдат остались на лестнице.

На ужин подали луковый суп, жареную курицу и пышный хлеб. Клара сидела с нами, но после второго зевка Рейнар велел ей идти отдыхать. Девушка попыталась возразить, затем уснула почти на середине фразы и позволила лакею проводить себя в комнату.

Мы остались вдвоём. За стеной гудела общая зала. Снизу доносились голоса, стук кружек и скрипка, игравшая весёлую мелодию. Здесь горели только две свечи. Дорожная усталость смягчила привычную собранность Рейнара. Он расстегнул ворот, откинулся на спинку стула и некоторое время молча смотрел на огонь.

— Расскажи о матери, — попросила я.

Он повернул голову и задумался.

— От неё пахло лавандой и бумагой. Она много читала, делала пометки на полях и ругалась, если библиотекарь пытался их стирать. Ненавидела сладкое вино. Любила грозу и открывала окна, хотя слуги боялись молний. Когда сердилась, говорила очень тихо. Все вокруг сразу начинали исполнять приказы быстрее.