Перед отъездом следовало привести в порядок не только багаж. Я передала лазарет сестре Агнес, вместе с ней осмотрела больных и оставила подробные записи о каждом, кому ещё требовалось наблюдение. Прачка после воспаления лёгких шла на поправку, но оставалась слишком слаба для работы; старому каменщику предстояло ещё неделю беречь ногу. Запасы трав пересчитали, чистое полотно перенесли в сухой шкаф, а ключ от лекарственного ящика сестра Агнес приняла под расписку.

Затем мы с госпожой Марш прошли по хозяйственным помещениям. Меню на ближайшие недели уже было составлено, закупки распределены, счета подписаны. Я попросила сохранить новые правила кухни: меньше тяжёлых соусов, больше свежих овощей из зимнего хранилища, рыба дважды в неделю и отдельное питание для выздоравливающих слуг. Экономка записала распоряжения без замечаний. Управление большим домом не требовало ежедневных споров, если обязанности были определены ясно, а люди знали, за что отвечают.

Рейнара я нашла в кабинете над развёрнутой картой северного тракта. На столе лежали письма, дорожные разрешения, счета почтовых станций и донесения из столицы. Ворот его белой рубашки был расстёгнут, поэтому подаренный мною медальон виднелся на груди. Чернёный волк среди красных роз казался тёмным пятном на ткани. Рейнар не снимал его со времени Рождества.

— Всё готово, — сообщила я, положив рядом с картой список лекарств. — Лазарет передан сестре Агнес, хозяйственные распоряжения оставлены госпоже Марш. Мои вещи упакуют к вечеру.

Рейнар отложил перо и внимательно посмотрел на меня. В последние дни он делал это особенно часто, словно всё ещё привыкал к мысли, что теперь имеет право видеть меня рядом не только за завтраком или возле камина, но и в собственном будущем.

— Ты говоришь так спокойно, будто собираешься в соседнее поместье, — заметил он. — А сама с утра трижды заходила в кабинет матери и ни разу не принесла оттуда то, за чем шла.

— Я привыкла собирать травы, а не готовиться к возвращению утраченного наследства, — призналась я после короткого молчания. — В столице придётся встретиться с людьми, которые знали моих родителей. Возможно, с родственниками, желавшими моей смерти. Они будут рассматривать меня, искать сходство, сомневаться в бумагах и решать, имею ли я право называться собственным именем.

Рейнар поднялся из-за стола и подошёл ко мне. Он не стал уверять, что бояться нечего. Такая ложь не утешила бы женщину, уже однажды лишившуюся дома из-за чужой жадности.

— Они действительно будут смотреть и сомневаться, — произнёс он твёрдо. — Некоторые попробуют оспорить документы. Другие станут любезными, как только узнают стоимость земель Розвудов. Ты выслушаешь их и сама решишь, кому отвечать. Но никто не получит возможности запугать тебя или снова распоряжаться твоей судьбой.

— Потому что рядом будешь ты?

— Потому что рядом буду я, мои люди и закон. — Рейнар взял меня за подбородок, заставляя поднять лицо. — И потому что десятилетняя девочка, которую можно было увезти ночью без единого свидетеля, выросла. Не забывай о собственной силе, Элиза.

Его слова не уничтожили тревогу, но вернули ей разумные границы. Я положила ладонь на медальон под расстёгнутым воротом. Металл успел согреться от его тела.

— Ты носишь его даже дома.

— На нём дан приказ возвращаться к тебе, — напомнил Рейнар, накрывая мою руку своей. — Я предпочитаю держать важные распоряжения при себе.

— Это была просьба.

— Слишком поздно. Я уже принял её как приказ.

Он наклонился и поцеловал меня. Без спешки, уверенно и привычно, словно три дня помолвки действительно давали нам право забывать обо всём, кроме друг друга. Я ответила, прижавшись ближе, но за дверью раздался сдержанный стук. Рейнар отпустил меня не сразу, провёл большим пальцем по нижней губе и только затем вернулся за стол.

— Войдите, — разрешил он.

Гидеон появился на пороге с дорожной папкой и остановился, ожидая дальнейшего приказа.

— Получен ответ из Редфорда, молодой господин, — доложил он ровным деловым тоном. — Дорога расчищена до северного тракта. На перевале ожидается новый снег, поэтому смотритель советует ехать на полозьях до Харлингтона и там сменить экипажи.

— Принимается. Как подготовлено сопровождение?

— Восемь всадников до перевала, двенадцать после Харлингтона. Старшим готов ехать капитан Грей. Запасных лошадей выставят на трёх станциях, комнаты для ночлега заказаны заранее.

Рейнар сверился с картой и назвал ещё две станции, где следовало держать наготове уголь для дорожных грелок. Затем распорядился разместить Клару и вторую горничную в сопровождающей карете, а багаж отправить в крытом фургоне под охраной двух всадников. Гидеон записал указания, получил подписанные письма и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Последним я закрыла кабинет леди Элеоноры. Он стал первым местом в Эшворте, принадлежавшим только мне. Здесь оставались записи о новом меню, счета лазарета, образцы тканей, переписанные рецепты Норы и незаконченный план весеннего сада. Я провела ладонью по столу, убрала чернильницу в ящик, погасила лампу и повернула ключ.

Столица означала суд, придворных, родственников Розвудов и возвращение к жизни, которой я почти не помнила. Когда-то я покинула родной дом ночью и не знала, что больше никогда туда не вернусь. Теперь уезжала из Эшворта по собственной воле, рядом с любимым мужчиной и с уверенностью, что дорога назад останется открытой.

Утро отъезда выдалось ясным и морозным. Небо над парком стало бледно-голубым, снег скрипел под сапогами, лошади выпускали густой пар. Вместо колёс на первую карету установили широкие полозья. Внутри положили меховые полости и подвесили маленькую медную грелку, которую следовало наполнять горячими углями на каждой остановке.

Во дворе собрались те, кто отвечал за отъезд. Госпожа Марш передала мне ключи от дорожного ларца, Бесс отправила с лакеем последнюю корзину провизии, а сестра Агнес приняла окончательные записи по лазарету. Гидеон получил ключ от кабинета и доложил, что багаж закреплён, охрана заняла места, а первая смена лошадей готова.

Клара проверила мою дорожную сумку и села в сопровождающую карету вместе со второй горничной. Слуги действовали быстро и сдержанно: всё личное было уложено, всё необходимое для дороги находилось под рукой.

Рейнар прощался короче. Пожал руку Гидеону, сказал несколько слов капитану Грею. Однако перед тем как сесть, остановился на ступеньке и оглянулся на дом.

Эшворт белел среди снега, над трубами поднимался дым, рождественские венки ещё украшали двери. На верхнем этаже виднелись окна наших смежных комнат.

— Трудно уезжать? — спросила я.

— Раньше Эшворт был местом, куда я возвращался по обязанности, — ответил Рейнар, глядя на окна наших смежных комнат. — Теперь впервые не хочу оставлять его надолго.

— Мы вернёмся?

— Обязательно.

Он помог мне подняться в карету и вошёл следом. Дверца закрылась. Кучер свистнул, бубенцы на упряжи звякнули, и Эшворт медленно поплыл назад.

Первый час пути Рейнар вёл себя безупречно.

Он развернул карту, объяснил маршрут и сообщил, что до Харлингтона доберёмся к вечеру. Там нас ожидал лучший постоялый двор на северной дороге. На следующий день предстояло пересесть в колёсную карету, миновать перевал и ночевать в Редфорде. Если погода не испортится, к столице мы подъедем на третий вечер.

Я слушала, наблюдая за заснеженными полями. Дорога шла между низкими каменными оградами, голыми рощами и деревнями, где дети выбегали к воротам посмотреть на экипаж. Всадники держались впереди и сзади. Капитан Грей время от времени подъезжал к кучеру, проверяя дорогу.

Внутри кареты было тепло. Меховая полость укрывала ноги, грелка тихо потрескивала, от корзины Бесс пахло хлебом и корицей. Рейнар сидел напротив в тёмном дорожном сюртуке, высоких сапогах и плаще, расстёгнутом у горла.

На втором часу он пересел ко мне.