— Не нашли, — сказал он уже мне. — Явернулся к тебе.

Аларик смотрел на нас. В его взгляде появилось что-то сложное, похожее одновременно на печаль и расчёт. Я не успела понять. Он закрыл папку.

— Нам нужен человек из столицы, который оплатил загонщиков. Я продолжу поиски. Вы после святок всё равно собирались приехать?

Рейнар не ответил сразу.

— Да. Но прежде мы должны обсудить ещё одно дело.

Рейнар положил ладонь на мою руку. Накануне он уже назвал моё настоящее имя перед всеми гостями Эшворта. Теперь предстояло перейти от торжественного объявления к делу.

— Это касается возвращения дома Розвудов, — начал он. — И потребует помощи при дворе.

— Всё, что в моих силах, — отозвался Аларик.

Я вынула медальон из-под платья и положила на стол. Дикая роза сверкнула в свете лампы.

Герцог уже слышал моё имя. Но украшение и портреты стали первым доказательством того, что это не рождественская прихоть хозяина Эшворта. Он раскрыл створки и на несколько мгновений перестал дышать.

— Где вы это взяли?

Впервые с момента приезда его голос прозвучал резко.

— Получила по наследству.

Аларик медленно поднял голову.

— Значит, вчера Рейнар говорил совершенно серьёзно.

— Рейнар редко шутит о том, что считает делом чести, — ответила я. — Моё полное имя — Элиза Марианна Розвуд. Я дочь Эдмунда Розвуда и Амалии Вэрн.

Кресло едва слышно скрипнуло под рукой герцога. Он откинулся, не сводя с меня глаз. Тот единственный миг, когда его лицо осталось без защиты, сказал больше вежливых слов. Аларик был не просто удивлён. Новость его испугала. Сразу после этого он снова стал безупречен.

— Наследница Розвудов погибла шестнадцать лет назад вместе с кормилицей.

— Так сочли мои родственники. Кормилица увезла меня и воспитала под своей фамилией.

— У вас есть доказательства, кроме медальона?

— Свидетельство о рождении, письма отца, брачный договор родителей и записи Норы. Всё хранилось в лесном доме.

Аларик повернулся к Рейнару.

— Ты проверил бумаги?

— Да. Для того чтобы объявить Элизу под моей защитой, мне достаточно её слова и печатей, которые я видел. Подлинность для возвращения имущества установят юристы.

Герцог перевёл взгляд на кольцо, затем снова на медальон.

— Разумеется. Я спросил лишь потому, что дело будет трудным. Земли разделены между боковыми наследниками, часть продана, часть заложена короне. Появление взрослой дочери Эдмунда разрушит десятки договоров. Вам станут угрожать, предлагать деньги, обвинять в самозванстве.

— Мне уже угрожали, — ответила я. — Это не заставило исчезнуть.

— Вы не понимаете придворной травли.

— Зато понимаю, что такое десять лет жить под чужим именем из-за людей, желавших моей смерти. Слухи не страшнее ножа.

Аларик прищурился. Я ожидала возражения, но он неожиданно улыбнулся.

— Теперь вижу, почему Рейнар выбрал вас.

— Я выбрал её прежде, чем узнал имя, — произнёс Рейнар. Его голос был спокойным, но пальцы крепче сжали мою ладонь. — После святок привезу Элизу в столицу. Она представит бумаги королю, а я добьюсь немедленного открытия дела. До решения суда она находится под моей защитой. После решения получит назад всё, что принадлежало её родителям.

— Защиту? — Герцог посмотрел на соединённые руки. — Полагаю, об этом ты уже позаботился.

— Я отвечаю за неё.

— А свадьба?

— После признания её имени. Я не хочу, чтобы кто-либо заявил, будто присвоил права Розвудов через брак прежде, чем их вернули Элизе.

Я повернулась к нему. Этого решения мы ещё не обсуждали. Рейнар не просил разрешения защищать меня и не собирался отступать перед людьми, присвоившими чужие владения. Но свадьбу отделял от наследства намеренно: никто не должен был заявить, будто его дом добыл земли Розвудов браком.

Аларик медленно провёл большим пальцем по перстню.

— Благородно, — сказал он. — И политически неосторожно. Если претенденты поймут, насколько ценна невеста, они постараются разорвать помолвку.

— Пусть попробуют.

В этих двух словах появился прежний Рейнар — опасный, властный и совершенно уверенный в своих силах. Мне следовало возмутиться, что мужчины снова обсуждают угрозы вокруг моего имени. Вместо этого стало теплее. Рейнар дал понять, что будет рядом, когда придётся защищать собственное право.

— Сначала сообщу отцу, — продолжил Рейнар. — Он должен узнать до нашего приезда.

— Не письмом, — быстро произнёс Аларик. — Такие сведения перехватывают. Я возвращаюсь через два дня и поговорю с ним лично.

— Ты только приехал.

— Государственные дела не уважают праздники. К тому же теперь у меня есть причина торопиться.

Герцог протянул мне медальон.

— До столицы никому не показывайте. Даже здесь. Один слух способен обогнать самый быстрый экипаж.

Совет был разумным. Его тревога тоже могла быть разумной. Однако, забирая украшение, я снова увидела обломанный шип на перстне.

— Благодарю, ваша светлость.

Вечером Аларик попросил показать ему лазарет.

Он объяснил желание благодарностью: здесь Рейнар окончательно поправился, здесь работала его будущая жена, а значит, герцог не мог уехать, не увидев места. Я провела его по палатам, познакомила с сестрой Агнес и показала шкафы с лекарствами. Пациентов после праздника оставалось трое: старый каменщик с больной ногой, прачка с воспалением лёгких и мальчик, рассёкший ладонь игрушечным мечом.

Аларик разговаривал с каждым. Каменщику пообещал прислать удобную трость, прачке поправил одеяло, мальчику показал старый шрам на ладони и убедил, что настоящий воин обязан пережить хотя бы одну глупую рану. Сестра Агнес, обычно относившаяся к знати как к особенно капризной разновидности больных, смягчилась настолько, что сама предложила герцогу настой шиповника.

Я наблюдала и не могла решить, что именно тревожит.

Злой человек не обязан быть злым каждую минуту. Маменька говорила, что опаснее всего те, кто способен на настоящую доброту, пока она не мешает желаемому. Но у меня не было права обвинять Аларика за умение понравиться людям. Не было даже доказательства, что восковая пластинка связана с его перстнем.

— Вы мне не доверяете, — сказал герцог, когда мы вышли из палаты.

В коридоре никого не было. За окнами синел ранний зимний вечер, на стекле серебрился мороз. Я не стала притворяться.

— Мы знакомы меньше суток.

— Разумный ответ. Большинство людей начинают уверять в обратном, едва узнают титул.

— Титул сообщает только положение человека, не характер.

— Этому вас научила кормилица?

— Жизнь.

Аларик остановился возле окна. В профиль он был особенно похож на Рейнара: та же линия носа, тот же упрямый подбородок. Только Рейнар рядом со мной перестал скрывать чувства, а лицо герцога оставалось закрытым даже во время улыбки.

— Нора Хейл, — произнёс он задумчиво. — Я помню её. Высокая женщина с серыми глазами. На балу в доме Розвудов она вылила бокал вина на сапоги одного лорда, когда тот позволил себе непристойность рядом с вашей матерью.

Я повернулась к нему всем телом.

— Вы знали её?

— Видел несколько раз. Она не была человеком, которого легко забыть.

— Почему раньше не сказали?

— До сегодняшнего дня я не знал, что Нора Мур и ваша маменька — одна женщина.

Он ответил естественно. И всё же внутри шевельнулось неприятное чувство. Аларик слишком быстро соединял сведения, слишком хорошо помнил давние лица и слишком мало удивлялся тому, что исчезнувшая наследница выросла именно в лесу возле места покушения.

— А моих родителей?

— Ваш отец был достойным, но доверчивым человеком. Мать — умнее половины мужчин при дворе и достаточно воспитанна, чтобы этого не показывать. Их смерть многим принесла выгоду.

— Кому больше всего?

Аларик посмотрел на меня с новым интересом.

— Вот вопрос истинной Розвуд.

— Это не ответ.