— Больше всего получили трое двоюродных братьев вашего отца. Но выгода не всегда означает вину. Земли успели сменить владельцев, и теперь клубок гораздо сложнее. Не пытайтесь распутать его без защиты.

— Вы говорите как человек, который хочет помочь.

— А вы слышите угрозу?

— Пока только предупреждение.

Несколько секунд мы стояли в тишине. Потом герцог тихо рассмеялся.

— Рейнару действительно повезло. Рядом с вами он хотя бы не умрёт от скуки.

Слово ударило внезапно.

— Почему все в его семье так часто говорят о смерти?

Улыбка Аларика стала неподвижной.

— Все?

— Рейнар сегодня утром сказал, что намерен прожить достаточно долго для свадьбы. Вы в гостиной назвали его выздоровление воскрешением. За обедом следили, когда он коснулся груди. Что с ним происходит?

Герцог отвернулся к окну. За стеклом слуга зажигал фонари вдоль аллеи. Один огонёк вспыхивал за другим, выхватывая из сумерек падающий снег.

— Об этом должен рассказать сам Рейнар, — наконец произнёс Аларик.

— Значит, есть что рассказывать.

— У каждого рода есть болезни, старые страхи и истории, которые трудно объяснить постороннему.

— Я его невеста.

— Именно поэтому он обязан сказать сам.

В этом герцог был прав. Раздражающе и безоговорочно.

— До свадьбы, — сказала я больше себе.

— Простите?

— Рейнар обещал открыть тайну до свадьбы.

Аларик медленно кивнул.

— Тогда не стану отнимать у него право на признание.

Он продолжил путь, а я задержалась у окна. В отражении увидела, как герцог провёл пальцем по перстню. Не нервно. Скорее привычно, будто проверял, на месте ли печать. Мне хотелось верить человеку, которого любил Рейнар. Но доверие нельзя было передать по наследству.

Ужин прошёл в старой семейной столовой, которой пользовались лишь зимой. Комната была меньше парадной, стены обивали тёмным деревом, над камином висел портрет леди Элеоноры. Я узнала молодую женщину из кабинета: голубые глаза, спокойная улыбка и рука на шее огромного чёрного пса. Художник изобразил животное почти величиной с пони. Прежде я считала это преувеличением.

Теперь уже не была уверена.

Аларик выбрал место напротив портрета. За едой он рассказывал о матери Рейнара. Не торжественные истории, которые произносят на годовщинах, а небольшие, живые и совсем не подходящие безупречной даме с картины.

— Элеонора терпеть не могла вышивание, — сообщил он, разламывая хлеб. — Но при дворе считалось, что воспитанная девушка обязана украсить хотя бы одну подушку. Она вышила на ней волка.

Рейнар посмотрел на портрет.

— Эту подушку мне не показывали.

— Король приказал сжечь. Я подменил её другой и спрятал.

— Где?

— В надёжном месте.

— Аларик.

— Отдам на свадьбу.

Рейнар рассмеялся. Не привычно и коротко, а легко, почти по-мальчишески. Я редко слышала такой смех и впервые поняла, каким он был до войны, проклятия и долгих лет разочарований. Дядя тоже смотрел на него иначе — тепло, с едва заметной грустью.

Именно эта искренняя привязанность окончательно всё запутала.

После ужина мужчины сели за шахматы. Я устроилась у камина с записями лазарета, но почти не читала. Аларик играл стремительно, жертвовал фигурами и заставлял противника защищаться. Рейнар долго обдумывал каждый ход, отступал без раздражения и ждал ошибки. Через двадцать минут у герцога осталось больше фигур, зато король оказался заперт между собственной ладьёй и пешками.

— Ты всегда был неприятно терпелив, — проворчал Аларик, признавая поражение.

— Только когда знаю, чего хочу.

Рейнар посмотрел на меня. Я сразу опустила глаза к журналу. Строка о расходе бинтов неожиданно стала чрезвычайно увлекательной.

— Здесь ты, похоже, терпением не злоупотреблял, — заметил герцог.

— Девять лет — достаточный срок.

Я подняла голову. Аларик держал белого короля двумя пальцами, и на миг его лицо стало жёстким.

— Достаточный, — согласился он.

Рейнар начал расставлять фигуры для новой партии.

— Ты останешься до конца недели?

— Нет. Уеду утром.

— Дороги замело.

— Поэтому возьму твоих лучших лошадей.

— Возьми карету и останься до завтра.

В просьбе не было приказа. Рейнар хотел, чтобы дядя задержался, и явно не привык произносить подобное вслух. Аларик тоже услышал. Его пальцы замерли на шахматной доске.

— Если бы дело касалось только нас, остался бы, — ответил он мягче. — Но новость о помолвке и возвращении наследницы Розвудов нельзя доверить бумаге. Я должен добраться до столицы прежде слухов.

— Тогда выезжаем вместе.

— Элизе требуется время на сборы. Тебе — закончить дела в поместье. Не тащи невесту в дорогу сразу после бала только из страха, что я украду важную беседу с твоим отцом.

Рейнар нахмурился.

— Я не боюсь твоих разговоров с ним.

— Конечно. Ты вообще ничего не боишься, кроме спокойной жизни и откровенности.

— Сегодня с утра меня уже обвинили в обеих слабостях.

— Значит, будущая жена приступила к обязанностям.

Они продолжили поддразнивать друг друга, но за шутками осталось напряжение. Аларик торопился. Рейнар это видел, однако связывал спешку с моим именем и придворными делами.

Я думала о восковой печати.

Рассказать сейчас означало обвинить герцога в покушении на основании повреждённого оттиска. Рейнар потребовал бы доказательств, и справедливо. Если же я ошибалась, подозрение навсегда встало бы между ним и человеком, очень дорогим ему. Если была права — одно неосторожное слово предупредило бы врага.

Маменька учила не давать настой прежде, чем узнаешь болезнь. Одни и те же признаки могли означать лихорадку, отравление или простой испуг. Лекарство, выбранное слишком рано, иногда убивало быстрее недуга. Мне требовалось наблюдать. Я закрыла журнал.

— Пожалуй, оставлю вас вспоминать семейные преступления без свидетелей.

Рейнар сразу поднялся.

— Я провожу.

— До моих комнат двадцать шагов.

— После второго поворота становится особенно опасно.

Аларик перевёл взгляд с него на меня.

— Иди, — велел он с невозмутимым видом. — Я постараюсь пережить разлуку.

Мы вышли в коридор. Рейнар взял меня за руку, но вместо прямой дороги к спальням повёл в тёмную галерею. Здесь уже погасили большую часть свечей. За высокими окнами падал снег, лунный свет ложился на пол длинными серебряными полосами.

— Ты была тиха весь вечер, — сказал он.

— Знакомилась с твоей семьёй.

— Аларик утомляет даже тогда, когда старается понравиться.

— Он старался?

— Очень. За ужином не рассказал ни одной истории о моём первом увлечении.

— Теперь мне необходимо это услышать.

— Именно поэтому он молчал. Хочет получить оружие на будущее.

Мы остановились возле окна. В лунном свете лицо Рейнара казалось спокойным, но он слишком хорошо меня знал, чтобы принять шутку за ответ.

— Он тебя обидел?

— Нет. Был обходителен, хвалил еду, разговаривал с больными и рассказал о маменьке. Мне следовало бы очароваться.

— Но?

Я посмотрела на кольцо. Рассказать о печати хотелось почти так же сильно, как промолчать.

— Он задавал много вопросов о твоих ранах.

— Аларик видел мои приступы с самого начала. После исчезновения его тревога понятна.

— Наверное.

Рейнар коснулся пальцами моего подбородка и заставил поднять лицо.

— Элиза, я не прошу тебя доверять человеку только потому, что доверяю ему сам. Но если тебя что-то тревожит, скажи мне.

Сердце неприятно сжалось. Он предлагал именно ту честность, которой я от него требовала, а я впервые намеренно оставляла часть правды при себе.

— Скажу, когда пойму, важно ли это.

Рейнар изучал моё лицо. Я не солгала, однако оба услышали недосказанность.

— Хорошо, — произнёс он после паузы. — Только не пытайся в одиночку проверить человека, пережившего три войны и двадцать лет при дворе.