Мы почти дошли до гостиной, когда навстречу вышел Гидеон.

Лицо его оставалось безупречно спокойным, однако губы были сжаты сильнее обычного.

— Доктор Мерсер уехал, госпожа Мур.

Я остановилась.

— Уехал? Но он не поговорил со мной.

— Нет, госпожа.

— Тогда зачем он приезжал?

Гидеон бросил короткий взгляд на дверь кабинета. Она была закрыта. За ней не слышалось ни голосов, ни шагов, но я почему-то сразу поняла: Рейнар там.

— Доктор сообщил его светлости о намерении сделать вам предложение, — осторожно произнёс дворецкий. — После беседы он счёл дальнейший разговор излишним.

У меня похолодели пальцы.

Я не собиралась становиться женой Джулиана. После случившегося в саду не хотела даже думать об этом. Но услышать, что он приехал просить моей руки, и узнать об этом от дворецкого, когда сам претендент уже покинул дом, было настолько нелепо, что первые мгновения я просто смотрела на Гидеона.

— Что именно сказал ему Рейнар?

Дворецкий едва заметно поморщился. Он не любил передавать чужие слова и ещё меньше любил, когда эти слова ставили дом в неловкое положение.

— Его светлость заявил, что вы не можете принять предложение доктора, поскольку уже помолвлены.

Мне показалось, что коридор качнулся.

— С кем?

Гидеон посмотрел на меня с искренним удивлением.

— С его светлостью.

Клара тихо ахнула. Где-то на нижнем этаже звякнул поднос, пробили половину четвёртого часы, а за окном с карниза мягко сползла тяжёлая снежная шапка. Эшворт продолжал жить, будто его хозяин только что не объявил меня собственной невестой, позабыв об одной незначительной подробности — спросить саму невесту.

Я медленно сняла с плеч шерстяную накидку и передала её Кларе.

— Благодарю, Гидеон.

— Госпожа Мур… — начал он с беспокойством.

— Не тревожьтесь. Я не стану разбивать ему о голову чернильницу.

Дворецкий перевёл взгляд на массивную дверь кабинета.

— Она бронзовая, — серьёзно заметил он. — Слишком тяжёлая. На письменном столе есть песочница. Серебряная.

Я не ожидала подобного от Гидеона и невольно улыбнулась. Совсем ненадолго.

— Постараюсь обойтись словами.

— В таком случае я буду в конце коридора, — отозвался он с достоинством. — Если понадобятся… ещё слова.

Я постучала и, не дождавшись ответа, вошла.

Рейнар стоял у окна ко мне спиной. Сюртук он снял и бросил на кресло, шейный платок ослабил, а рукава рубашки закатал до локтей. На столе лежала раскрытая коробка, в которой на тёмном бархате виднелось кольцо.

Не фамильное и не слишком дорогое — тонкое золотое, с небольшим светлым камнем. Такое мог позволить себе состоятельный врач. Такое Джулиан, вероятно, собирался показать мне.

Увидев его, я разозлилась ещё сильнее.

— Вы забыли отдать доктору его кольцо.

Рейнар обернулся. Лицо у него было неподвижным, только желваки перекатывались под кожей.

— Он оставил его намеренно.

— Чтобы вы передали его своей невесте?

Мой голос прозвучал спокойно. Это спокойствие далось мне с таким трудом, что ногти впились в ладони.

Рейнар выдержал мой взгляд.

— Гидеон рассказал.

— Гидеон не стал участвовать в вашей лжи. Не перекладывайте на него ответственность.

— Не стану.

— Тогда объясните мне, как именно я успела обручиться, не заметив этого события. Должно быть, я была очень занята в лазарете.

Он провёл ладонью по лицу, отвернулся к окну, но тут же снова посмотрел на меня. Прежде Рейнар спрятался бы за холодностью, заставил меня угадывать, что происходит у него внутри. Сейчас же раздражение и досада были видны слишком отчётливо — и направлены они были прежде всего на него самого.

— Мерсер сказал, что намерен жениться на вас.

— И вы решили избавить его от необходимости спрашивать моё мнение?

— Я решил, что он не имеет права снова приближаться к вам после того, что сделал.

— Это решать не вам.

— Он удерживал вас силой.

— Я помню, — отрезала я, повысив голос. — Я там была.

Рейнар замолчал. В камине треснуло полено, и несколько искр взвились к дымоходу. На столе между нами лежало чужое кольцо, маленькое и нелепое свидетельство того, как двое мужчин сумели поговорить о моей судьбе без меня.

— Вы могли позвать меня, — продолжила я уже тише. — Могли сказать доктору, что ответ дам я. Могли выставить его за дверь, если считали присутствие опасным, и объяснить мне причину. Но вы выбрали единственное, чего не имели права делать. Назвали меня своей.

На последних словах голос дрогнул. Не от страха — от воспоминания. Слишком недавно Рейнар уже распоряжался моей жизнью, моим домом, моими комнатами и даже тем, что мне следовало чувствовать. Он извинился. Пообещал, что больше не станет решать за меня. И при первом же испытании вернулся к прежнему.

Рейнар услышал эту дрожь. Его лицо изменилось.

— Элиза…

— Не надо произносить моё имя так, будто оно что-нибудь исправит.

Он опустил руки. Впервые я увидела его не грозным, не властным и даже не холодным — растерянным. Для человека, привыкшего одним приказом приводить в движение целое поместье, это состояние оказалось почти унизительным.

— Я солгал, — произнёс он наконец. — Не потому, что заранее решил вас присвоить, и не потому, что считаю эту ложь правильной. Я услышал о его намерении и…

Рейнар оборвал себя, стиснул зубы и с явным усилием договорил:

— Я не вынес мысли, что он может получить ваш ответ раньше, чем я сумею заслужить право задать тот же вопрос.

Я замерла.

В его голосе не было красивой исповеди. Он не пытался понравиться, не подбирал слов. Признание вышло резким, почти сердитым, и оттого прозвучало правдивее любой нежности.

— Почему не имеете? — вопрос сорвался прежде, чем я успела его удержать.

Рейнар посмотрел на меня так, что захотелось отступить. Не из страха. В его глазах было что-то гораздо опаснее — желание ответить честно и невозможность это сделать.

— Потому что одного моего желания недостаточно, — сказал он после долгой паузы. — Потому что рядом со мной вам уже было больно. Потому что вы мне не доверяете.

Он не упомянул ни проклятия, ни волка, ни странной феи у озера. Не объяснил, отчего Сесилия назвала его обречённым, а розу — опасной. Тайна осталась между нами закрытой дверью, к которой Рейнар даже не приблизился.

Но сейчас речь шла не о ней.

— Вы правы, — ответила я. — Я вам не доверяю. И сегодняшний день не помог.

Он вздрогнул так слабо, что другой человек мог бы не заметить. Я заметила.

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— В следующий раз не скрывайте от меня правду. Если другой мужчина придёт просить моей руки, позовите меня и скажите всё прямо. Мне. Не ему за закрытой дверью.

Рейнар перевёл взгляд на кольцо. В его лице больше не было растерянности. Передо мной снова стоял хозяин Эшворта — сильный, гордый и привыкший отвечать за собственные решения, даже дурные.

— Вы требуете, чтобы я позволил Мерсеру сделать предложение в моём доме?

— Я требую, чтобы вы не превращали меня в предмет вашего спора. Я сама могу отказать мужчине.

— А если не откажете?

Вопрос прозвучал резко. Рейнар не отвёл глаз и не попытался скрыть ревность за благородными рассуждениями. Именно этой прямоты я от него и хотела.

— Тогда вы скажете мне, что чувствуете, — ответила я. — Не прикажете. Не солжёте. Скажете мне, что ревнуете и не хотите меня терять.

Он приблизился на шаг.

— Я ревную. Не хочу, чтобы Мерсер смотрел на вас, дарил вам цветы или произносил ваше имя. Когда он положил это кольцо на мой стол, мне захотелось выбросить его вместе с хозяином в окно. Я не сделал этого только потому, что окна дороги, а доктор живёт достаточно далеко от Эшворта.

Несмотря на гнев, я едва не улыбнулась.

— Вот. Разве это было так трудно?

— Невыносимо.

— Привыкайте. Я не стану угадывать, что скрывается за каждым вашим приказом.