В кухне, где постоянно что-нибудь варилось, пеклось и остывало на решётках, я по-прежнему проводила большую часть утра — проверяла меню, разговаривала с Бесс или, по её словам, собственноручно портила ей порядок.

Бесс именно так и выражалась.

— Госпожа Мур опять явилась портить мне порядок, — объявляла она, едва я показывалась на пороге. Затем снимала с крюка чистый передник, протягивала его мне и добавляла уже гораздо добродушнее: — Сегодня портить будем яблоки. Те, что из северного погреба, долго не пролежат.

Яблоки мы не портили. Мы вырезали тёмные места, тушили мякоть с мёдом и корицей, а потом заворачивали начинку в тонкое тесто. Для госпожи Марш, страдавшей от больного желудка, я велела оставить несколько яблок без пряностей. Для прачек, работавших в сырости, в тесто добавили орехи. Отдельный маленький пирог Бесс посыпала сахаром и, делая вид, что это произошло совершенно случайно, поставила на поднос, который лакей должен был отнести в кабинет молодого господина.

Я заметила. Бесс заметила, что я заметила, и нахмурилась так грозно, словно была готова защищать сахарницу с тесаком в руках.

— Его светлость со вчерашнего обеда ничего толком не ел, — проворчала она. — Нечего так на меня смотреть. Я отвечаю за то, чтобы в доме никто не умер с голоду. Даже если кто-то упрям, как старый кабан, и считает кофе полноценной пищей.

— Я ничего не сказала.

— Вот именно. Когда вы молчите таким голосом, у меня мука в мешках сворачивается комками.

Я рассмеялась и отвернулась к столу, однако при виде маленького пирога сердце всё-таки дрогнуло. Рейнар со вчерашнего вечера занимался счетами и действительно мог забыть о еде. Я положила пирог на тарелку сама, добавила к нему две вишнёвые конфеты и велела лакею отнести поднос в кабинет.

Бесс многозначительно подняла брови.

— Ни слова, — предупредила я.

— Я яблоки режу, госпожа. А они умеют хранить тайны.

В тот день после кухни я собиралась идти в лазарет. Колено почти перестало болеть, и Клара уже не следовала за мной по пятам с таким видом, будто я была хрустальной вазой, которую ей поручили доставить королю целой. Я успела снять передник и вымыть руки, когда в кухню вошёл Гидеон.

Дворецкий никогда не торопился. Даже пожар он, вероятно, встретил бы степенным шагом, предварительно поправив манжеты. Однако сейчас серебряный поднос в его руках был наклонён едва заметно, и этого хватило, чтобы я насторожилась.

На подносе лежало письмо.

— Вам доставили послание, госпожа Мур, — произнёс Гидеон своим обычным ровным голосом. — Курьер ожидает ответа в людской.

Я вытерла пальцы о полотенце и взяла конверт. Бумага была дорогой, плотной, с тонким запахом бергамота. На тёмно-зелёном сургуче отпечатался жезл Асклепия — личная печать Джулиана Мерсера.

Бесс, только что громко отчитывавшая поварёнка за подгоревшее масло, внезапно замолчала. Клара тоже перестала складывать полотенца. Обе старательно смотрели не на меня, но оттого их любопытство стало лишь заметнее.

— Если вы сейчас все отвернётесь, — предупредила я, подцепляя ногтем сургуч, — это будет выглядеть ещё подозрительнее.

— Я яблоки считаю, — немедленно сообщила Бесс.

— На стене?

— А где им ещё быть?

Клара фыркнула и поспешно прикрыла рот ладонью.

Письмо оказалось коротким и на первый взгляд безупречно учтивым. Доктор спрашивал о моём здоровье, выражал сожаление из-за своего недостойного поведения и просил позволения приехать. Ему хотелось объясниться лично и обсудить вопрос, который он считал слишком важным для переписки.

«Недостойное поведение» было удобным выражением. Оно могло означать и опоздание на обед, и поцелуй, которого женщина не желала.

Я перечитала письмо, надеясь найти между ровными строками то, чего там не было: раскаяние, неловкость, хотя бы понимание причинённой обиды. Джулиан признавал, что поступил неправильно, но ни разу не назвал своего поступка. Словно, не произнеси он слова вслух, случившееся становилось меньше.

И всё же я не хотела оставлять этот разговор незавершённым. Не ради него — ради себя.

— Передайте курьеру, что доктор Мерсер может приехать завтра после полудня, — сказала я Гидеону, складывая лист. — Я приму его в малой гостиной. Дверь останется открытой, а Клара будет поблизости.

Клара выпрямилась, сразу утратив улыбку.

— Я буду не просто поблизости, госпожа. Я сяду за дверью с кочергой.

— С вышиванием, — поправила я.

— Одно другому не мешает. Кочерга длинная, пяльцы маленькие.

Гидеон кашлянул, пряча улыбку, и поклонился.

— Будет исполнено.

Он уже повернулся к выходу, когда в дверях кухни появился Рейнар.

На нём был тёмный сюртук для верховой езды, на сапогах таял снег, а волосы были зачёсаны назад рукой. Видимо, он только что вернулся с объезда. Щёки покраснели от мороза, и от него пахло лошадью, хвоей и холодным воздухом — запахами, совершенно не подходившими тёплой кухне, но почему-то сразу вытеснившими аромат яблок и корицы.

Его взгляд скользнул по письму в моей руке, задержался на сломанной печати и сделался неподвижным.

— От доктора? — спросил он.

Простой вопрос прозвучал слишком спокойно. Я уже знала эту его манеру: чем сильнее Рейнар сердился, тем тише становился его голос.

— Да. Он приедет завтра.

Рейнар посмотрел на Гидеона.

— Курьер ещё здесь?

— В людской, ваша светлость.

— Накормите его, прежде чем отправлять обратно. У мельницы намело по самые ступицы, пусть едет через каменный мост.

Он говорил с дворецким, но смотрел на меня. Ни запрета, ни вопроса, ни тени прежнего приказа — только слишком прямая спина и пальцы, медленно сжимавшие перчатки.

— Я приняла меры предосторожности, — пояснила я, хотя Рейнар не спрашивал. — Разговор состоится в гостиной, при открытой двери.

— Разумеется.

Одно слово. Вежливое, гладкое и холодное.

Я ждала продолжения, но он лишь взял с подноса маленький яблочный пирог, который Бесс предназначала ему втайне, и откусил прямо на ходу.

— Недурно, — сообщил Рейнар хозяйке кухни, прожевал и добавил: — Но сахара слишком много.

— В следующий раз положу перца, — невозмутимо пообещала Бесс.

Он ушёл, а я ещё несколько мгновений смотрела на пустой дверной проём.

— Сахара там в самый раз, — оскорблённо сказала Бесс. — Это у некоторых господ жизнь горчит, вот им и кажется всякое.

Я не стала спорить.

На следующий день Джулиан приехал раньше назначенного времени.

Я как раз меняла повязку старому конюху, рассёкшему ладонь о ржавый гвоздь. Рана была неглубокой, но грязной, а сам больной — упрямым настолько, что сестре Агнес пришлось держать его за локоть, пока я промывала порез вином.

— Доктор Мерсер прибыл, — сообщила Клара с порога. На её лице отразилось такое неодобрение, словно доктор приехал не с визитом, а привёз с собой чуму. — Гидеон проводил его в кабинет молодого господина.

Я подняла голову.

— В кабинет Рейнара? Почему?

— Доктор сам попросил. Сказал, что сначала обязан поговорить с хозяином дома.

Это было странно. Джулиан просил встречи со мной, а не с Рейнаром. Впрочем, правила приличия часто казались мне перечнем способов обсудить судьбу женщины до того, как она войдёт в комнату. Возможно, доктор решил извиниться и перед хозяином Эшворта за скандал в саду. Возможно, хотел заверить его, что не причинит мне вреда.

Возможностей было много, и ни одна мне не понравилась.

— Пусть ждёт в малой гостиной, когда закончит, — сказала я, возвращаясь к повязке. — Я не брошу господина Тейта с открытой раной ради того, кто приехал на полчаса раньше.

— Вот разумная женщина, — одобрил конюх и тут же зашипел, когда я затянула узел. — Хотя руки у вас всё равно как клещи.

— Это потому, что разумные женщины не любят, когда им мешают работать.

Я закончила перевязку, заставила господина Тейта пообещать не трогать гвозди хотя бы два дня и только потом пошла наверх. По дороге Клара успела поправить мне воротник, разгладить юбку и шёпотом перечислить все предметы, которыми собиралась ударить доктора, если он снова забудет о приличиях.