— Я пришла сыграть с вами в шахматы, — сообщила я первое, что пришло в голову.

Он посмотрел на доску, затем снова на меня.

— В ночной рубашке?

— Вы тоже одеты не для парадной гостиной.

— Я у себя дома.

— А я могу уйти.

Я повернулась к двери, но Рейнар обхватил меня за талию и вернул на прежнее место. Движение было быстрым, уверенным, однако не грубым. Его ладони легли поверх халата, а тёплая грудь оказалась так близко, что я перестала помнить, зачем вообще открывала дверь.

— Не можете, — произнёс он, глядя мне в глаза. — Вы обещали партию.

— Я ничего не обещала.

— Тогда обещайте сейчас.

— Вы невыносимы.

— Зато терпелив.

Рейнар наклонился и поцеловал меня. Не так, как у озера, когда в нас обоих говорили страх и отчаяние. Его губы двигались медленно, словно он действительно намеревался узнать меня, а не победить. Я могла отстраниться. Вместо этого положила ладони ему на плечи и ответила.

Поцелуй стал глубже. Рейнар тихо выдохнул, прижимая меня ближе, и я почувствовала, насколько сильно он сдерживается. Это открытие не испугало. По телу разлилось незнакомое сладкое томление, знакомое только по снам. Мне хотелось касаться его, чувствовать силу под ладонями и знать, что именно я заставляю этого уверенного мужчину терять спокойствие.

Я первой прервала поцелуй, но не отошла.

— Шахматы, — напомнила я, пытаясь восстановить дыхание.

— Ненавижу шахматы.

— На столе ваша доска.

— Теперь ненавижу.

Мы всё-таки сыграли. Рейнар надел рубашку, хотя не застегнул её, и сел напротив меня у камина. Первую партию он проиграл, потому что чаще смотрел на моё лицо, чем на доску. Во второй безжалостно загнал моего короля в угол и потребовал плату за победу.

— Какую ещё плату? — возмутилась я.

— Поцелуй.

— Вы сами придумали это правило только что.

— Все хорошие правила кто-нибудь придумал первым.

Я наклонилась через доску и быстро коснулась его губ. Рейнар успел поймать меня за затылок, продлив поцелуй ровно настолько, чтобы я забыла о проигранной партии.

После той ночи дверь осталась незапертой.

Мы не распахивали её настежь на весь день. У каждого оставались дела, обязанности и часы, когда хотелось побыть одному. Но вечерами Рейнар стучал по косяку и входил с книгой, колодой карт или двумя чашками горячего шоколада. Иногда я сама наведывалась к нему. Мы читали у камина, играли, спорили о хозяйстве и говорили обо всём, о чём прежде не находилось времени спросить.

Он рассказывал о первом корабле, на который тайком пробрался в двенадцать лет, о военной академии и о столице, которую одновременно любил и терпеть не мог. Я рассказывала о Норе, о лесном доме и о том, как однажды перепутала корни валерианы с пастернаком и накормила целую семью супом, после которого все уснули прямо за столом.

Рейнар смеялся. Не вежливо и не снисходительно, а по-настоящему — запрокидывая голову, отчего у глаз появлялись морщинки. Я всё чаще ловила себя на желании рассмешить его снова.

Он ухаживал настойчиво, но не пустыми подарками. Приносил редкие книги о травах, заказывал для лазарета то, о чём я лишь вскользь упоминала, и каждое утро оставлял у моей чашки один цветок из оранжереи. Иногда это была роза, иногда веточка мирта или крошечная фиалка. К цветам не прилагалось записок. Рейнар сидел напротив и наблюдал, как я подношу их к лицу, с таким спокойным удовлетворением, будто уже получил всё желаемое.

Я тоже училась выказывать внимание. Оставляла для него на кухне вишнёвые конфеты, которые он любил, грела вино со специями после долгих объездов, зашивала оторванную пуговицу прежде, чем одежду успевали унести слуги. Однажды решилась поправить ему шейный платок перед ужином. Рейнар замер, позволяя моим пальцам коснуться его горла, а потом медленно поцеловал внутреннюю сторону запястья. После этого я весь вечер не могла вспомнить ни одного блюда, которое сама же велела подать.

Почти каждую ночь он снился мне. Во сне я не была робкой. Сама целовала его, распускала тесёмки рубашки, гладила плечи и грудь. Рейнар отвечал ласками, от которых я просыпалась разгорячённой, растерянной и жаждущей того, чему не знала названия. Утром я краснела при одном его взгляде, а он наблюдал за мной слишком внимательно, словно и его ночи не проходили спокойно.

В город к модистке меня увезла Клара. Я сказала, что нуждаюсь в нескольких тёплых зимних сорочках. Это было правдой лишь отчасти. Из салона мадам Делакруа мы вышли с двумя сундуками: в одном лежали повседневные платья, бельё и новые чулки, в другом — ночные рубашки и домашние наряды.

Самым смелым оказался комплект цвета тёмной вишни: длинная шёлковая сорочка с закрытой грудью, тонкой вышивкой по вороту и узкими кружевными манжетами, а поверх — мягкий халат, подчёркивавший талию. В нём не было ничего неприличного. И всё же ткань следовала за каждым движением тела так послушно, что я трижды велела Кларе вернуть покупку и трижды останавливала её у двери.

— Госпожа, — вздохнула она наконец, укладывая сорочку, — если вы хотите, чтобы мужчина ничего не заметил, купите мешок из-под муки. Всё остальное его светлость заметит.

Я надела вишнёвый комплект через два вечера.

Рейнар пришёл после полуночи — только что из купальни, босой, без рубашки, в одних тёмных спальных штанах. Он прекрасно понимал, какое действие производит. Это было видно по неторопливой походке и едва заметной улыбке. Но когда я поднялась из кресла и свет камина лёг на новую сорочку, уверенность исчезла с его лица.

Рейнар остановился на пороге.

— Вы собираетесь читать? — спросила я, делая вид, будто не замечаю его взгляда.

— Я забыл, зачем пришёл.

— Кажется, вы принесли книгу.

Он посмотрел на собственную руку, словно только сейчас обнаружил в ней томик стихов.

— Бесполезная вещь.

— Вчера вы утверждали, что это лучший поэт королевства.

— Вчера на вас не было этой сорочки.

Я вспыхнула, но не отвернулась. Рейнар положил книгу на стол и подошёл. Его пальцы коснулись вышивки у моего запястья, медленно скользнули по рукаву к плечу и остановились у шеи. От лёгкого прикосновения дыхание сбилось.

— Вы купили её для меня? — спросил он без улыбки.

Можно было солгать. Сказать, что понравился цвет или мадам убедила. Но весь смысл нашей новой близости заключался в том, чтобы перестать прятать правду за удобными словами.

— Да.

Рейнар закрыл глаза, будто это простое признание ударило сильнее пощёчины. Затем обнял меня, прижал к себе и поцеловал так, что книжка соскользнула со стола. Его ладонь легла мне на спину, другая запуталась в волосах. Я отвечала, сама поднимаясь на носки и прижимаясь к нему всем телом.

Он оторвался первым. Тяжело дышал и смотрел на меня с желанием, которого больше не скрывал.

— Элиза, я хочу, чтобы вы понимали. Мне не нужна от вас одна ночь. И даже десятка ночей мне будет мало. Я хочу видеть вас за своим столом, спорить с вами по утрам и находить ваши книги среди своих. Хочу, чтобы вы ругали моих управляющих, меняли меню и однажды посадили розы у восточной башни. Я хочу вас на всю жизнь.

Сердце замерло, а потом забилось так сильно, что стало больно. Рейнар провёл большим пальцем по моей щеке. Хотелось обнять его и сказать, что каждую ночь во сне я уже принадлежу ему. Но любовь не уничтожила обиды, а желание не вернуло доверие одним прикосновением.

Я сама поцеловала его ещё раз.

— Сегодня вам придётся довольствоваться этим.

— Сегодня, — согласился Рейнар, прижимаясь лбом к моему лбу. — Но завтра я снова буду за вами ухаживать.

— Вы весьма самоуверенны.

— Вы купили для меня вишнёвую сорочку. У меня появились основания.

Я толкнула его в грудь. Рейнар рассмеялся, перехватил мою руку и поцеловал каждый палец.

Так проходили наши вечера — за разговорами, играми, украденными поцелуями и прикосновениями, после которых я долго не могла уснуть. Мы не стали прежними и не забыли причинённого друг другу. Но постепенно учились желать не молча, заботиться не из долга и быть рядом не потому, что один из нас распорядился, а другой подчинился.