— …смена опоздала на четверть часа, — говорил Рейнар.

— Виноват, молодой господин, — ответил караульный.

— Причина?

— У дочери жар. Жена послала за мной, я задержался дома.

Начальник стражи нахмурился.

— Следовало доложить.

— Да, господин.

Рейнар поднял фонарь, всматриваясь в лицо юноши.

— Как зовут дочь?

— Мэй, молодой господин.

— Мэй исполнилось четыре в июле?

— Да.

— Утром приведёте сестру Агнес. Сегодня вас сменит Харпер. В следующий раз сначала доложите, потом уходите. Незакрытые ворота не помогут больному ребёнку.

— Благодарю.

— Не благодарите. Исполняйте службу.

Они пошли дальше. У следующего поста Рейнар спросил караульного о больном брате, у конюшни остановился проверить замок и сам поднял засов, оставленный неплотно. Обход продолжался больше часа. Я наблюдала из окна, пока фонарь не исчез за западной башней. Он знал имена детей слуг. Седрик не помнил имени собственного кузнеца.

Утром Мэй действительно привели в лазарет. У девочки оказалась обычная простуда, но отец смотрел на Рейнара, появившегося узнать результат, с такой преданностью, которую нельзя было купить одним жалованьем.

— Ничего опасного, — сообщила я. — Тепло, питьё и покой.

Рейнар присел перед ребёнком.

— Слышала? Будешь пить всё, что даст госпожа Мур.

Мэй посмотрела на ложку горького настоя и недоверчиво спросила:

— Вы тоже пьёте?

— Когда она заставляет.

— А плачете?

— Только если особенно горько.

Девочка улыбнулась. Рейнар поднялся и встретился со мной взглядом. Я снова увидела человека, которого могла бы полюбить. Именно поэтому его вечерняя жестокость задела сильнее.

За ужином собрались только мы трое. В прежние дни стол ломился бы от оленины, жирных пирогов и сливочных подлив, но теперь госпожа Тарлоу позволяла мне составлять меню вместе с ней. Я всё ещё не распоряжалась кухней — Бесс скорее дала бы отрубить себе правую руку, чем уступила кому-нибудь собственные ключи, — однако каждый вечер мы обсуждали продукты, людей за столом и погоду. Пища должна была насыщать, а не испытывать человеческий желудок на прочность.

В тот день начали с прозрачного куриного бульона с тонкой домашней лапшой, петрушкой и каплей хереса. Затем подали озёрную форель, запечённую с щавелем, луком-пореем и лимонной цедрой, а к ней — морковь в медовой глазури и молодую репу с тимьяном. Для Рейнара, вернувшегося после объезда промокшим и замёрзшим, Бесс всё-таки приготовила несколько ломтей холодного ростбифа. Я не возражала. Здравый смысл заключался не в том, чтобы объявить мясо врагом человечества, а в том, чтобы не прятать под ним всю тарелку.

Сесилия осмотрела первое блюдо так внимательно, словно на дне тарелки могло находиться непристойное предложение. На ней было закрытое тёмно-красное платье, простое лишь на первый взгляд. Мягкая ткань облегала грудь и талию, узкие рукава подчёркивали белизну рук, а единственная рубиновая подвеска лежала в ложбинке у основания шеи. Волосы она собрала высоко, оставив один золотистый локон на обнажённом плече.

— Как изящно, — протянула она, коснувшись ложкой почти прозрачного бульона. — Скоро в Эшворте придётся звонить в колокол, чтобы напоминать мужчинам: ужин уже подан, просто его не сразу видно.

— Если вы останетесь голодны, госпожа Тарлоу велела принести ростбиф, — ответила я, разворачивая салфетку. — Хотя после вчерашнего пирога это потребует от вас настоящего мужества.

Сесилия улыбнулась. Мои слова её не задели — напротив, будто доставили удовольствие. Она любила поединки, в которых могла выглядеть любезной, пока противница первой не повысит голос.

— Не беспокойтесь обо мне, госпожа Мур. Я привыкла получать необходимое, даже если для этого приходится просить отдельно. — Она повернула голову к Рейнару и добавила уже мягче: — Ты ведь помнишь мои вкусы, дорогой?

Рейнар, до этого читавший записку, принесённую лакеем, поднял глаза. Его взгляд скользнул по красному платью, задержался на рубине и вернулся к лицу Сесилии.

— Некоторые из них невозможно забыть, — произнёс он с ленивой учтивостью.

— Это потому, что я умею быть настойчивой.

— Это потому, что о своих желаниях вы сообщаете всему дому.

Сесилия негромко рассмеялась и отпила из его бокала, хотя её собственный стоял рядом. Рейнар не остановил. Только проследил за краем стекла, которого коснулись её губы, а потом посмотрел на меня.

Вот, значит, как.

Его внимание было слишком явным, чтобы счесть случайностью. Он ждал, стану ли я наблюдать за Сесилией, отвернусь ли, покраснею, скажу ли что-нибудь резкое. Очередное испытание. Словно моё сердце представляло собой запертый дорожный сундук, а Рейнар перебирал ключи, надеясь выяснить, что именно я там прячу.

Я попросила лакея передать соль.

За время первого и второго блюда Сесилия успела трижды прикоснуться к Рейнару. Сначала сняла невидимую нитку с его рукава. Затем положила пальцы ему на запястье, спрашивая о поездке. В третий раз поправила складку шейного платка, хотя с моего места было прекрасно видно: поправлять там нечего.

Она действовала неторопливо и уверенно, пользуясь правами, которые не требовалось объяснять вслух. Рейнар не поощрял её открыто, но и не отстранялся. Иногда отвечал на прикосновения короткой улыбкой, иногда накрывал её руку ладонью, а затем снова обращался ко мне с вопросом, не имеющим никакого отношения к разговору.

— Вы всегда ели так мало? — спросил он, когда я оставила половину форели.

— Сегодня в лазарете у кухонной служанки начались преждевременные схватки. Мы остановили их, но несколько часов я не знала, выживет ли ребёнок. После такого аппетит обычно не улучшается.

Рейнар сразу перестал улыбаться.

— Почему мне не сообщили?

— Потому что к вечеру опасность миновала. Ей нужны тишина, покой и отсутствие перепуганных мужчин возле постели.

— Я мог прислать врача.

— Врач был бы полезен, если бы жил ближе двух часов пути. Сегодня мы справились сами.

В его лице проступило знакомое беспокойство — настоящее, не предназначенное ни для меня, ни для Сесилии. Рейнар отложил нож и спросил имя девушки, велел передать её семье деньги на время, пока она не сможет работать, а госпоже Марш — найти женщину, которая заменит её на кухне.

Я ответила и снова увидела того человека, который ночью знал имя больного ребёнка, платил вдовам егерей и проверял караулы. Именно существование этого человека делало остальные поступки Рейнара не только неприятными, но и необъяснимыми.

— Как трогательно, — заметила Сесилия, обведя пальцем край бокала. — Элизе достаточно упомянуть незнакомую служанку, и ты уже готов содержать всё её семейство. Мне для подобной щедрости обычно приходится раздеваться.

Лакей, менявший тарелки, едва не выронил приборы. Я замерла, не уверенная, что расслышала верно. Сесилия же улыбалась спокойно, будто сказала нечто совершенно светское.

— Сесилия, — предостерегающе произнёс Рейнар.

— Что? Мы здесь одни. Гидеон всё равно знает о тебе больше, чем духовник, а слуги давно научились глохнуть возле хозяйского стола. — Она лениво повела обнажённым плечом и посмотрела на меня. — Госпожа Мур взрослая женщина. Благодаря своим лечебным занятиям она наверняка понимает, что у мужчин бывают разные потребности. Не все из них можно удовлетворить бульоном.

— Достаточно, — сказал он уже жёстче.

Сесилия склонила голову. В её глазах блеснуло удовлетворение: она заставила его одёрнуть себя ради меня и теперь знала, что задела не только меня.

Десерт внёс сам старший лакей. На белых тарелках лежали половинки груш, томлённых в красном вине с корицей и полоской апельсиновой кожуры. Сердцевины мы наполнили нежным миндальным кремом, сверху добавили несколько поджаренных лепестков и по ложке уваренного винного сиропа. Гвоздику я велела положить одну на весь сотейник и вынуть ещё до того, как опустят фрукты: её запах должен был оставаться в тепле блюда, а не забивать вкус спелой груши.