Рейнар попробовал первым. Я невольно следила, как он разламывает фрукт ребром ложки, соединяет кусочек с миндальным кремом и подносит ко рту. Это было глупо. Я знала рецепт и сама пробовала сироп на кухне, но почему-то именно его молчание должно было решить, удался ли десерт.

— Ну? — спросила Сесилия прежде меня. — Нашей новой распорядительнице удалось накормить тебя без ущерба для здоровья?

— Удалось, — ответил Рейнар. Он посмотрел на меня поверх свечей. — Груша сохранила вкус, вино не стало приторным, а миндаль смягчает кислоту. Такого заключения достаточно, госпожа Мур, или требуется ещё присягнуть перед поваренной книгой?

— Достаточно не требовать вторую порцию из одной лишь вежливости.

— Это вы сейчас запретили мне добавку?

— Предупредила, что Бесс заметит притворство и сочтёт его личным оскорблением.

— Тогда придётся рискнуть.

Он подал знак лакею оставить блюдо. На его лице мелькнула та самая редкая улыбка, которую мне всё труднее было считать простой любезностью. На одно короткое мгновение за столом не осталось ни испытаний, ни Сесилии, ни накопившихся обид — только мужчина, которому понравилось приготовленное мною блюдо, и моё совершенно неразумное удовольствие от этого.

Сесилия увидела перемену раньше, чем я успела опустить глаза.

— Какая домашняя идиллия, — произнесла она тихо. — Элиза выбирает для тебя еду, заботится о слугах, получает ключи от семейных комнат. Ещё немного — и нам всем придётся спрашивать у неё разрешения, прежде чем приблизиться к хозяину Эшворта.

— Не преувеличивайте, — отозвалась я. — Для вас пока не существует ни запертых дверей, ни необходимости спрашивать разрешения.

Слова вырвались прежде, чем я успела остановиться. В столовой стало тихо. Рейнар медленно поставил бокал. Сесилия же не смутилась. Напротив, её лицо озарилось почти искренним удовольствием женщины, наконец услышавшей признание, которого добивалась весь вечер.

— Значит, вы всё-таки заметили, — протянула она.

Я могла отступить, сослаться на комнаты южного крыла или на свободу передвижения по замку. Но оправдание прозвучало бы жалко.

— В Эшворте трудно не замечать людей, которые прилагают столько усилий, чтобы их увидели.

Голубые глаза Сесилии сузились. Она отложила салфетку, поднялась и обошла стол. Её юбки прошелестели по ковру, распространяя знакомый запах розового масла. Остановившись возле кресла Рейнара, она положила одну руку ему на плечо, другую — на щёку.

— В таком случае не стану разочаровывать нашу внимательную гостью, — сказала она ласково.

Рейнар успел нахмуриться, но не отстранился. Возможно, он решил, что Сесилия ограничится очередным прикосновением. Возможно, прекрасно понял её намерение и всё равно захотел увидеть, что сделаю я.

Она наклонилась и поцеловала его в губы.

Не легко, не по-дружески и не так, как целуют мужчину на прощание. Сесилия поцеловала его медленно, с привычной уверенностью женщины, знающей вкус этих губ и не сомневающейся в своём праве. Её пальцы скользнули в тёмные волосы у его виска. При этом глаза она не закрыла. Смотрела прямо на меня.

Ладонь Рейнара легла ей на талию почти машинально. На одно долгое, мучительное мгновение он ответил — или просто не остановил её, что для меня было одним и тем же. Потом их губы разомкнулись. Рейнар убрал руку и отстранил Сесилию, но слишком поздно: желаемый ответ она уже получила.

Боль оказалась не острой, а горячей и вязкой. Она разлилась под рёбрами, поднялась к горлу, заставила пальцы сильнее сжать ложку. Я не отвела взгляда. Не собиралась доставлять Сесилии удовольствие своим бегством и Рейнару — доказательство, которого он так настойчиво добивался.

Я отрезала ещё один кусочек груши, попробовала и спокойно положила ложку.

— Бесс будет довольна, — сказала я. — В этот раз гвоздики ровно столько, сколько нужно.

Сесилия тихо рассмеялась. Рейнар смотрел на меня потемневшими глазами. Теперь в них не было торжества — только мгновенное, слишком позднее понимание того, что игра перестала быть безобидной.

— Не будь несправедлив, дорогой, — обратилась Сесилия к нему, всё ещё стоя возле кресла. — Госпожа Мур прекрасно выдержала испытание. Не разбила тарелку, не расплакалась и даже не испортила десерт ревностью. Можешь наконец признать, что она не гонится за твоими деньгами и не собирается вешаться тебе на шею.

— Вы переходите границу, — произнёс Рейнар холодно.

— Мы оба её перешли. Я хотя бы не притворяюсь, будто сделала это случайно.

Она сняла ладонь с его плеча и разгладила алую салфетку тонкими пальцами. На губах сохранилась улыбка, но взгляд стал жёстким.

— Сегодня твоя беседа напоминала допрос, а весь последний месяц — дешёвую проверку. Ты мучаешь одну женщину, чтобы убедиться в равнодушии другой, и оскорбляешь обеих. Я предпочитаю мужчин, которым хватает смелости признать собственное желание прежде, чем оно сделает их жестокими. Доброй ночи, Рейнар.

Она посмотрела на меня — уже без торжества, почти с насмешливым уважением — и вышла. Запах розового масла остался после неё, смешавшись с вином, корицей и остывающими грушами.

Я тоже положила салфетку рядом с тарелкой.

— Останьтесь, — сказал Рейнар.

— Зачем?

— Хочу поговорить.

— Вы весь вечер говорили.

— И вы, как всегда, нашли причину обидеться.

Я медленно подняла глаза.

Он сидел напротив в свете свечей, красивый до несправедливости. Белая рубашка подчёркивала смуглую кожу, тёмный сюртук — ширину плеч, голубые глаза казались ярче на фоне усталого лица. Он знал силу собственной внешности и привык, что женщины прощают колкости ради одного тёплого взгляда.

— Я не обиделась на грушу, — сказала я.

— Тогда на что? На Сесилию? Сапфиры? Деревянные башмаки?

— На то, что вы считаете меня настолько глупой.

Рейнар откинулся в кресле.

— Объясните.

— Вы проверяете, заинтересуют ли меня деньги. Демонстрируете драгоценности и положение. При мне ласкаете Сесилию, а потом наблюдаете, стану ли ревновать. Смеётесь над моей прежней жизнью, чтобы увидеть, стыжусь ли её. Я не знаю, чего именно вы хотите доказать, но ваши испытания слишком заметны.

Он не пошевелился. Только взгляд стал холоднее.

— Вы высокого мнения о собственной важности.

— Нет. Именно поэтому сначала решила, что вы просто невоспитанны.

Удар достиг цели. На скулах Рейнара проступили желваки.

— И к какому выводу пришли теперь?

Я встала. Сердце билось тяжело, но голос оставался ровным.

— К тому, что красивое лицо не исправляет дурного характера.

В столовой стало тихо. Даже огонь в камине будто перестал трещать.

Рейнар смотрел на меня без привычной улыбки. Возможно, прежде женщины называли его жестоким в надежде получить извинение, капризным — чтобы услышать комплимент, холодным — желая растопить. Я не хотела от него ничего.

— Сегодня ночью вы знали имя больного ребёнка, — продолжила я. — Вы содержите семьи погибших и проверяете лекарства для слуг. В вас есть доброта, Рейнар. Поэтому особенно отвратительно, когда вы сами решаете вести себя хуже, чем способны.

Он побледнел. Я присела в реверансе.

— Благодарю за ужин.

— Элиза.

Впервые моё имя в его голосе прозвучало не приказом и не насмешкой. Скорее просьбой задержаться.

Я остановилась у двери, но не обернулась.

— Что?

Ответа не было. Он мог извиниться. Объяснить, чего боялся и зачем пытался найти во мне корысть. Мог хотя бы признать очевидное. Но Рейнар молчал. Я вышла.

Только в своих комнатах поняла, что руки дрожат. Сказать правду оказалось страшнее, чем спорить. Теперь он мог велеть мне покинуть Эшворт, закрыть библиотеку и лазарет, отправить обратно в лесной дом под охрану. Всё здесь зависело от его решения.

И всё же я не жалела. Если человек надеется, что рядом будут видеть не только его лицо и богатство, однажды ему придётся позволить увидеть себя целиком — не только щедрость и мужество, но также тщеславие, страх и намеренную жестокость. Иначе любят не душу. Только красивую ложь о ней.