Сесилия принимала перемену Рейнара иначе. Она не спорила, когда он приглашал её пройтись по галерее под руку, садилась рядом за ужином и позволяла надевать на запястье браслеты, которые привозил столичный ювелир. Она любила драгоценности не как ребёнок любит блеск, а как полководец любит знамёна: каждая вещь подтверждала положение, близость к хозяину и право быть замеченной первой. Иногда Сесилия будто случайно оставляла подарок Рейнара на столе в моём кабинете или просила меня застегнуть браслет, прекрасно зная, чьи пальцы только что выбирали его для неё.

Однажды ювелир разложил в гостиной три бархатных подноса. Сесилия выбрала серьги с изумрудами и приложила к ушам.

— Как думаешь? — спросила она Рейнара.

Он стоял за её креслом, опираясь ладонью на спинку.

— Зелёный вам идёт.

— Мне всё идёт. Я спрашиваю, нравятся ли тебе эти.

— Нравятся.

Рейнар ответил рассеянно. Смотрел он не на серьги, а на меня. Я сидела у окна с книгой и делала вид, что читаю.

— Госпожа Мур, — обратился ко мне ювелир, — у меня есть замечательная брошь в форме розы. Если позволите…

— Не позволит, — перебил Рейнар. — Госпожа Мур считает драгоценности нравственной ловушкой.

— Только те, что преподносят вместо уважения, — спокойно поправила я.

— А если вместе с уважением?

— Тогда они становятся красивой лишней вещью.

Сесилия опустила серьги и посмотрела на меня.

— Иногда лишние вещи приносят больше радости, чем необходимые.

— Согласна. Но радость нельзя назначить подарком.

Ювелир переводил взгляд между нами, не понимая, следует ли убрать брошь или повысить цену. Рейнар взял её с подноса. Золотая роза была выполнена искусно: лепестки покрывала розовая эмаль, в центре сиял маленький бриллиант.

— Вы даже не посмотрели, — сказал он.

— Посмотрела. Очень красивая.

— Но не хотите.

— Нет.

— Почему?

— Потому что каждый раз, надевая её, буду вспоминать не цветок, а этот допрос.

— Как предусмотрительно, — протянула Сесилия, прежде чем ювелир успел скрыть улыбку. — Отказ от подарков действительно обходится дешевле их принятия. Особенно если женщина рассчитывает получить не украшение, а самого дарителя.

Она сказала это шутливо и сразу попросила ювелира показать другой футляр, не оставив мне удобного способа ответить. Рейнар медленно положил брошь обратно. По тому, как напряглась его рука, я поняла: намёк он услышал, но осаживать Сесилию при постороннем не стал.

— Вы безнадёжны.-тихо ответил он.

— Зато экономны.

Он не выглядел рассерженным. Скорее озадаченным.

В другой вечер прибыли соседи: супруги Фэрфакс, баронет Келли и две молодые дамы из поместья за озером. За ужином говорили об охоте, скачках и предстоящем осеннем приёме. Рейнар был обаятелен. Он умел слушать так, будто слова женщины — единственное, ради чего собралась вся компания. Наклонялся, задавал вопросы, запоминал мелочи. Молодые дамы расцветали под его взглядом.

Со мной он обращался иначе.

— Госпожа Мур предпочитает более содержательные развлечения, — сообщил Рейнар, когда баронет предложил устроить танцы. — В её краях, полагаю, танцуют только после сбора урожая и непременно в деревянных башмаках.

За столом засмеялись. Я положила вилку.

— В наших краях танцуют в той обуви, которая есть. Это помогает отличить людей, желающих веселиться, от тех, кому нужен подходящий пол и публика.

Баронет кашлянул в салфетку. Госпожа Фэрфакс спрятала улыбку за бокалом. Рейнар приподнял бровь.

— Вы считаете столичные танцы притворством?

— Нет. Только не вижу причин стыдиться деревянных башмаков. Они удобны в грязь.

— В бальном зале грязи нет.

— Поэтому там можно позволить себе менее устойчивую обувь и более скользкие разговоры.

Сесилия рассмеялась звонче остальных и накрыла ладонью руку Рейнара.

— Не задирай её при гостях, дорогой. Госпожа Мур так искусно защищает деревянные башмаки, что скоро половина графства решит: бедность — это особый вид превосходства.

Он перевернул ладонь и переплёл пальцы с её пальцами. Движение было ленивым, демонстративным. Взгляд оставался на мне. Укол ревности пришёл сразу. Я опустила глаза к тарелке и заставила себя продолжить ужин. Он заметил. В этом я была почти уверена.

Именно тогда поведение Рейнара перестало казаться случайным. Ожерелье, вопросы о деньгах, ювелир, разговоры о балах, подчеркнутая близость с Сесилией — всё складывалось в проверку. Но чего он хотел доказать, я не понимала. Что мне нужны его богатства? Что я стану ревновать? Что деревенская лекарка мечтает занять место рядом с хозяином Эшворта?

Возможно, он просто развлекался. Эта мысль была хуже остальных. Я стала реже приходить в гостиную. В лазарете никто не проверял моё самолюбие. Нед поправлялся, ожог покрывался новой кожей. Конюх уже двигал плечом, прачка меньше кашляла после того, как её перевели из сырой комнаты. Сестра Агнес доверила мне вечерний обход и ключ от кладовой.

Однажды туда привезли пожилого егеря с воспалившейся раной на ноге. Его звали Маттиас Коул. Пока я промывала разрез, он рассказывал о сыне, погибшем прошлой зимой на границе.

— Молодой господин сам приехал к нам, — сообщил Маттиас. — Привёз жалованье за год и устроил младшего в школу. Жена потом говорила, что такой человек не забудет своих.

— А сам он что говорил?

— Ничего особенного. Спросил, чем помочь. Посидел на кухне, съел пирог. Мальчишка пролил на него молоко и думал, что голову снимут. А господин только сказал, что мундир давно следовало выстирать.

Это был не первый подобный рассказ. Поварёнок Нед получал обучение за счёт дома, потому что остался без отца. Старая прачка жила здесь после того, как уже не могла работать. Семьям двух загонщиков, погибших во время охоты, выплатили деньги, хотя один из них, возможно, участвовал в покушении на Рейнара.

— Зачем платить тем, кто мог заманить вас к медведю? — спросила я вечером, встретив Рейнара у выхода из лазарета.

Он остановился. В руках держал ведомость, которую только что подписал сестре Агнес.

— Они мертвы. Их дети не перерезали мою подпругу.

— Но вы не знаете, виноваты ли мужчины.

— Поэтому семьи получают обычное содержание, а не награду за службу. Если вина подтвердится, это не вернёт отцов и не накормит детей.

— Вы могли поручить Гидеону.

— Мог.

— Но проверяете сами.

— Ведомости не лгут, если человек умеет читать между строк.

Он заметил новый передник на мне и корзину трав.

— Нашли себе королевство?

— Здесь меньше подданных, чем у вас, зато они выполняют указания.

— Сестра Агнес тоже?

— Мы пришли к вооружённому перемирию.

Рейнар улыбнулся. На короткое мгновение исчез хозяин Эшворта и вернулся мужчина из лесного дома.

— Я рад, что вы здесь, Элиза.

Сердце откликнулось прежде, чем я вспомнила все его испытания.

— В лазарете?

Улыбка погасла.

— В Эшворте.

Он хотел сказать что-то ещё, но из галереи появилась Сесилия. Она была одета для верховой прогулки, в руке держала хлыст.

— Рейнар, ты обещал показать нового жеребца.

— Помню.

Он предложил ей руку. Сесилия приняла её и, проходя мимо, бросила на меня короткий торжествующий взгляд. Она услышала признание Рейнара так же ясно, как я, и не собиралась позволить ему остаться между нами без ответа. Я вернулась к больным.В ту ночь мне снова не спалось.

Не из-за звуков за стеной — в этот раз комнаты Рейнара оставались тихими. Я думала о человеке, который насмехался над деревянными башмаками и оплачивал обучение сироты, демонстративно держал Сесилию за руку и среди ночи проверял счета лазарета, дарил ожерелье, будто хотел купить благодарность, а потом молча отдавал мне ключ от кабинета своей матери. Человек не складывался в понятную картину. После полуночи я услышала шаги в саду.

Окно было приоткрыто. Я подошла и увидела внизу свет фонаря. По дорожке шли трое мужчин: Рейнар, начальник стражи и молодой караульный. Они остановились у калитки лазарета. До меня доносились обрывки разговора.