— Захват не состоялся. Госпожа Тарлоу потребовала доказать мои намерения делом. Теперь я нахожусь у неё на испытательном сроке и не имею права сжигать противни.

— Разумное условие. — Рейнар положил папку на свободный край стола и посмотрел на розу в моих пальцах. — Это для ужина или для лазарета?

— Для вас, если перестанете мешать. В лазарете больным нужен бульон, а не марципан.

Я сказала это рассеянно и только потом поняла, как прозвучали слова. Рейнар тоже понял. На лице мелькнуло удивление, затем та редкая улыбка, которая делала его моложе и совсем не похожим на хозяина Эшворта.

— В таком случае готов молчать до конца приготовления. Никогда не получал сладостей за хорошее поведение.

— Потому что никто не верил, что вы способны продержаться достаточно долго, — проворчал Гидеон, появившийся за его плечом.

Кухня засмеялась. При любом другом хозяине слуги замолчали бы при первом звуке, но Рейнар не разгневался. Он снял сюртук, бросил его Гидеону и, закатав рукава белой рубашки, подошёл к столу.

— Дайте мне работу, госпожа Мур. Я намерен опровергнуть клевету собственного управляющего.

Бесс так изумилась, что перекрестилась испачканной в муке рукой. Судя по лицам остальных, молодой господин прежде не просил работы на кухне. Мне следовало отпустить его с безобидной шуткой, но рядом с ним моя осторожность почему-то тоже слабела.

— Разотрите миндаль, — велела я, подвигая ступку. — Мелко. Если останутся крупные куски, розы потрескаются.

Рейнар взял пестик с серьёзностью человека, которому доверили осаду крепости. Через несколько минут на его щеке появилась полоска муки. Молли прыснула и тут же спряталась за мешком, а я не удержалась и потянулась стереть пятно пальцами. Он замер под моим прикосновением. Холодная насмешка исчезла из голубых глаз так быстро, будто её никогда не было; ладонь легла мне на талию, удерживая ближе, чем позволяла случайность.

На кухне сделалось тихо. Я почувствовала это не ушами, а спиной — десятки людей внезапно вспомнили о кастрюлях, которые не требовали ни единого звука.

— Мука, — объяснила я шёпотом и показала белый след на пальце.

— Разумеется, — так же тихо отозвался Рейнар, но руки не убрал.

Первой очнулась Бесс. Она с грохотом поставила на стол миску и объявила, что соус сам себя не процедит. Рейнар словно пришёл в себя, отпустил меня и отступил. В следующее мгновение он снова был невозмутим, только пестик в его руке треснул пополам.

— Удивительно непрочный инвентарь, — заметил он, разглядывая обломки.

— Гранитный, — мрачно уточнила Бесс.

Гидеон отвернулся и закашлялся в кулак.

Сесилия вошла как раз тогда, когда мы раскладывали готовые розы на грушевом пироге. Она остановилась на пороге, увидела Рейнара без сюртука, муку на его рукаве и мою ладонь рядом с его рукой. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Напротив, она улыбнулась особенно приветливо.

— Какая прелестная картина, — пропела леди Вейн, медленно снимая перчатки. — Наш суровый хозяин играет в булочника, а его спасительница — в хозяйку замка. Бесс, надеюсь, вы не позволили благородным любителям испортить ужин?

— Ужин будет лучше обычного, миледи, — отрезала повариха, у которой всякая критика кухни мгновенно заслоняла страх перед титулами.

Сесилия сделала вид, что не заметила отпора. Подошла к столу, взяла одну марципановую розу и откусила лепесток.

— Очень нежно. Почти безвкусно, но это сейчас считается полезным, не так ли? Рейнар, прикажи оставить мне прежнее меню. Я никогда не доверяла женщинам, которые обещают счастье без масла, сахара и соли.

Она говорила о еде, но смотрела на меня. Я увидела замысел слишком поздно: если возражу, превращусь в назойливую деревенскую распорядительницу; если промолчу, она публично отделит себя и Рейнара от моих перемен.

— Госпожа Тарлоу никого не собирается морить голодом, — ответил за меня Рейнар. Его голос стал холоднее, однако он остался у кондитерского стола. — А меню дома определяет хозяин Эшворта. Сегодня я намерен съесть то, что приготовила Элиза.

Сесилия бросила на него быстрый взгляд. Он впервые назвал меня по имени перед всеми и сделал это так естественно, словно иначе никогда не обращался.

— Тогда мне остаётся надеяться, что госпожа Мур так же хорошо разбирается в мужских аппетитах, как в травах, — произнесла она с улыбкой и положила недоеденную розу обратно на пирог.

Я молча сняла испорченное украшение и бросила в отходы. Сесилия ушла, добившись своего: несколько слов оставили после неё больше неловкости, чем открытая ссора. Рейнар смотрел ей вслед с нахмуренным лицом, будто впервые услышал в привычном остроумии не блеск, а яд.

В тот вечер он съел бульон, две порции утки с яблочным соусом и грушевый пирог. Наутро велел Бесс обсуждать со мной меню для лазарета и общего стола, но ни разу не назвал это моим распоряжением. Так было разумнее: слуги подчинялись главной поварихе, а я могла предлагать блюда, не превращаясь в самозваную хозяйку.

Постепенно жирные супы уступили место прозрачным бульонам, тяжёлые пироги стали подавать реже, а рядом с мясом появились печёные коренья, зелень и кислые соусы. По пятницам готовили рыбу с миндалём и лимоном, по воскресеньям — курицу с травами и белым вином. Десерты я меняла осторожнее: в доме легче было отказаться от сала, чем от сладкого. Мы пекли яблочные тарты, делали вишни в горьком шоколаде, воздушный крем с апельсиновой водой и маленькие бисквиты с анисом для утреннего кофе.

Кухня стала первым местом в Эшворте, где я перестала чувствовать себя гостьей. Там меня ценили не за спасённую жизнь Рейнара и не за неизвестное происхождение, а за крепкое тесто, чистые повязки, точную руку и способность выслушать жалобу, не разнося её по всему дому.

Следующие дни Эшворт постепенно раскрывался передо мной.

Я вставала рано, завтракала в своих комнатах и спускалась в лазарет. Потом работала в саду или библиотеке, обедала с госпожой Марш и Гидеоном в малой столовой, если Рейнар принимал управляющих. Вечером иногда появлялась в общей гостиной, где Сесилия играла на клавесине, читала письма или принимала гостей из соседних поместий.

Рейнар держался так, словно нашего разговора у запертой двери не было.

Он был безупречно вежлив. Справлялся о здоровье, спрашивал, удобно ли мне в смежных покоях, присылал книги и однажды целую корзину семян из оранжереи. Но в его внимании появилась холодная, нарочитая лёгкость. Он обращался со мной как с интересной гостьей, которую намерен развлечь, а не с женщиной, державшей его за руку ночью. Только на кухне, в лазарете или в кабинете матери эта холодность иногда давала трещину, и тогда Рейнар становился опасно живым — смеялся со слугами, спорил со мной о корице и забывал, что должен держаться на расстоянии.

Иногда казалось, что он намеренно подчёркивает разницу между нашими мирами.

За обедом рассказывал о столичных балах, где один ужин стоил больше годового дохода Уиткомба. Показывал письма от герцогов и министров, не называя содержания, но оставляя на виду печати. При мне обсуждал с Гидеоном покупку нового дома в столице, будто речь шла о паре сапог.

— Ваши деревенские пациенты, должно быть, редко платили золотом, — заметил он однажды, когда лакей принёс счёт за лекарства.

— Никогда.

— И вас это устраивало?

— Пока не требовалось покупать столичный маковый сироп.

— В таком случае богатство иногда полезно.

— Как огонь. Если держать в очаге, согревает. Если разбрасывать по комнате, сжигает дом.

— Какое назидательное сравнение, — усмехнулась Сесилия, лениво вращая ножку бокала. — Боюсь, Элиза, в Эшворте вы найдёте слишком много огня и слишком мало людей, желающих сидеть у скромного очага.

Она обращалась ко мне ласково, но слово «скромного» прозвучало так, будто означало «бедного». Рейнар улыбнулся краем губ, однако глаза остались внимательными.

Он словно ждал, когда я начну восхищаться.

Я восхищалась Эшвортом. Невозможно было не замечать библиотеку, оранжереи, прекрасных лошадей и кухню, где корицу хранили банками, а сахар покупали мешками. Но богатство дома не делало человека лучше. Оно лишь увеличивало расстояние, на котором становились заметны его достоинства и пороки.