— Вставайте, — произнёс Рейнар.

Седрик посмотрел на него мутно, но в глазах уже возвращалась ненависть.

— Ты не знаешь, с кем связался.

— Знаю достаточно. Вставайте сами, иначе я вынесу вас.

— На моих землях…

— Здесь её дом.

Рейнар наклонился, поднял Седрика за ворот и поставил на ноги. Тот пошатнулся. Одна щека уже опухала, кровь испачкала жилет. Выглядел он страшно, но стоял и говорил, значит, Рейнар не убил его и не сломал челюсть.

— Если ещё раз подойдёте к ней без приглашения, — продолжил Рейнар тихо, — ваше имя и земли не помогут.

Седрик вытер губу тыльной стороной ладони.

— Думаешь, она выберет тебя? Бродягу без имени?

Рейнар не ответил. Только открыл дверь.

Седрик перевёл взгляд на меня. Я ожидала угрозы, но он улыбнулся разбитыми губами.

— Когда он исчезнет, вспомните, что я предлагал защиту.

— Уходите, — сказала я.

Собственный голос показался чужим. Он подобрал пальто, с трудом надел его и вышел. Рейнар последовал до калитки. Я осталась возле стола, слыша, как снаружи звякнула привязь, как жеребец ударил копытом, как Седрик болезненно втянул воздух, садясь в седло.

Копыта застучали по дороге и постепенно стихли. Только тогда я заметила, что всё ещё держу в руке осколок кружки. Пальцы не разжимались. Рейнар вернулся. Закрыл дверь, опустил засов и медленно подошёл. Теперь он двигался осторожно, будто приближался к раненому зверю.

— Элиза, — позвал он.

Я посмотрела на него.

— Отдайте осколок.

— Зачем?

— Вы режете ладонь.

Кровь действительно стекала по запястью и капала на пол. Боли я не чувствовала. Рейнар не стал вырывать осколок. Просто подставил ладонь и ждал. Я попыталась разжать пальцы. С первого раза не получилось. Тогда он очень осторожно коснулся моего запястья, провёл большим пальцем по сжатому кулаку.

— Всё закончилось, — произнёс он.

Это оказалось неправдой. Именно от этих слов страх, до сих пор державшийся где-то в стороне, обрушился на меня целиком. Осколок упал в его ладонь. Колени задрожали. Я успела сделать вдох, потом мир качнулся, и Рейнар подхватил меня.

— Тише. Я держу.

Он посадил меня на лавку. Я пыталась сказать, что со мной всё хорошо, но зубы стучали. Руки не слушались, грудь сдавило, воздух входил короткими болезненными глотками.

Рейнар опустился передо мной на колени.

— Посмотрите на меня.

Я не могла.

— Элиза, здесь только я. Дверь закрыта. Он ушёл.

Я услышала слова, но не поверила им. Перед глазами снова возникал Седрик, входящий в дом. Его рука в моих волосах, удар, треск ткани. Я знала, что он уехал, и всё же тело продолжало бороться.

Рейнар взял мои ладони и прижал к своей груди. Под рубашкой билось сердце — сильно, быстро, живо.

— Дышите со мной, — сказал он. — Медленно. Вот так.

Он вдохнул, и мои руки поднялись вместе с его грудью. Выдохнул. Снова вдохнул. Я пыталась повторять. Сначала получалось плохо, потом воздух перестал царапать горло. Комната постепенно вернулась на место: опрокинутый стол, разбитая посуда, яблоки под лавкой, рыжая собака возле двери. Рейнар всё ещё стоял передо мной на коленях. На его костяшках темнела кровь.

— Вы могли убить его, — прошептала я.

Рейнар не стал отрицать очевидное. Он посмотрел на наши соединённые руки; большой палец лежал рядом с порезом, не касаясь раны.

— Мог, — признал он без попытки представить ярость благородством. — Поэтому остановился, когда он перестал сопротивляться. Ваш голос напомнил мне, что опасность миновала и дальнейший удар уже не был бы защитой.

— Мне пришлось позвать дважды.

— Первый раз я ещё удерживал его руку и не понимал, что вы уже в безопасности, — ответил Рейнар с глухой злостью на самого себя. — Второй — услышал вас. Этого хватило.

В его словах не было гордости. И всё же важное отличие оставалось: Рейнар не продолжил бить обезоруженного человека. Он сумел остановить зверя внутри прежде, чем защита превратилась в расправу.

Несколько мгновений я молчала. Дрожь ещё не прошла, но дышать стало легче.

— Как вы узнали, что он здесь?

— Услышал лошадь.

— От ручья?

Рейнар коротко кивнул. По его лицу было видно, что он подбирает объяснение, не раскрывая той части правды, которую пока скрывал.

— У меня очень хороший слух. Всадник свернул с большой дороги к вашему дому, а через несколько мгновений я узнал голос Харроу. Я оставил силки и побежал обратно. Рыжка едва поспевала за мной.

Я вспомнила, как собака влетела следом, запыхавшаяся и мокрая от папоротника. Рейнар действительно находился далеко от дома и мчался через лес. Он вошёл сразу, как только добрался до крыльца.

— Вы слышали наш разговор?

— Только последние крики и грохот. Когда подошёл ближе, почувствовал кровь. — Его взгляд остановился на моей рассечённой ладони, и пальцы сжались. — Вашу кровь.

На последней фразе голос стал низким и хриплым. Сейчас я ещё не знала о волке, живущем в его крови, но впервые отчётливо почувствовала: Рейнар воспринимал звуки и запахи иначе, острее любого человека.

— Значит, вы не следили за Седриком?

— Я даже не видел, кто едет, пока не услышал его голос. Если бы знал, что он направляется к вам, повернул бы раньше. — Рейнар помолчал, а затем добавил уже жёстче: — Я не стал бы использовать вас как приманку, Элиза. Ни для Харроу, ни для тех, кто пытался убить меня.

Уверенность в его голосе не требовала клятв. Он говорил не то, что могло меня успокоить, а правило, нарушить которое ему не позволяли воспитание и собственная честь.

— Я была уверена, что справлюсь, — произнесла я после долгого молчания. — Пока он не ударил.

— Вы справлялись.

— Нет.

— Вы заставили взрослого мужчину отступить, разбили ему подбородок, вооружились и удерживали расстояние. Вы продержались до помощи. Это и значит справиться.

— Помощь пришла потому, что вы услышали его и вернулись.

— Я должен был оставить Рыжку с вами, — возразил Рейнар, и вина снова проступила в его лице. — Не следовало уходить обоим.

Я снова посмотрела на Рейнара. Он не отводил глаз. В нём не было жалости, которой я боялась. Только тяжёлая вина и сдерживаемая ярость.

— И не убивайте людей на моём полу.

Уголок его рта дрогнул, но улыбка не появилась.

— Постараюсь выбирать двор.

Смех вырвался неожиданно — короткий, почти истерический. Я тут же закрыла лицо руками. Смех превратился во всхлип. Рейнар не стал говорить, что всё хорошо. Не обнял без спроса и не пытался остановить слёзы. Он просто сел на пол рядом с лавкой, прислонился спиной к моим коленям и оставался там, пока я плакала. Когда слёзы иссякли, стало стыдно. Я вытерла лицо передником.

— У вас спина, — вспомнила я.

— Что с ней?

— Вы швыряли человека о буфет.

— Буфет пострадал сильнее.

Я посмотрела на опрокинутый шкаф. Одна дверца висела на петле, банки и полотенца лежали на полу.

— Это был маменькин буфет.

Рейнар медленно поднялся.

— Тогда Харроу ещё легко отделался.

Он принёс воду и чистое полотно. Сначала обработал мою ладонь. Его пальцы двигались осторожно, хотя костяшки опухли. Порез оказался неглубоким, но в коже застрял маленький осколок. Рейнар вынул его кончиком иглы, промыл рану и наложил повязку так ровно, что я невольно спросила:

— Где вы этому научились?

— В разных местах.

— Разумеется.

— На войне, — добавил он после паузы. — Людей, умеющих перевязывать, всегда меньше, чем тех, кто умеет ранить.

Это было первое прямое признание о его прошлом.

— Вы были солдатом?

— Был рядом с ними.

Снова неполная правда, но сегодня я не стала требовать большего. Потом он осмотрел мою щёку. Касался едва-едва, поворачивая лицо к свету. Синяк уже наливался под кожей, губа была разбита с внутренней стороны.

— Больно? — спросил Рейнар.

— Терпимо.

— Так отвечают упрямые больные.

— Я учусь у лучших.