Я подняла глаза. Он улыбался. Не широко — лишь уголком губ, но этого хватило, чтобы в груди стало тесно.

— Завтра осмотрю раны, — сказала я. — Если всё зажило, можете уходить.

Улыбка исчезла. Я сама не ожидала, что произнесу это так резко. Ещё меньше ожидала боли, появившейся сразу после собственных слов. Рейнар отложил ложку. Несколько мгновений смотрел на меня, потом перевёл взгляд на окно.

— Могу, — согласился он. — Но не уйду, пока не выясню, кто приходил ночью.

— Вы не обязаны меня защищать.

— Речь не только о вас.

Ответ задел сильнее, чем должен был. Разумеется, он говорил правду. Ночной человек мог искать именно его. Моё спасение, дом, посетители — всё оказалось случайной частью чужой опасности. Почему же я надеялась услышать другое?

— Тем лучше, — холодно произнесла я. — Значит, каждый занимается своим делом.

Мы доели молча.

В ту ночь мне долго не спалось. Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и сердилась то на Рейнара, то на себя. Он ничего не обещал. Я сама впустила его, сама лечила, сама позволила остаться. Его интересовал неизвестный след, а не моё одиночество. И всё же воспоминание о том, как он стоял передо мной без рубашки, не желало становиться менее ярким.

Тело помнило то, что разум считал глупостью.

Маменька рассказывала о женском желании без стыда, но и без лишней поэзии. Она говорила, что влечение похоже на голод: естественно, иногда приятно и совершенно не доказывает, что найденная еда полезна. Красивый мужчина способен оказаться дурным мужем. Сильные руки могут построить дом, а могут запереть в нём женщину. Следовало смотреть не на плечи, а на поступки.

У Рейнара имелись и те и другие, что только усложняло задачу.

Он лгал, приказывал и считал себя вправе решать, когда мне покидать собственный дом. Но он же укрепил окна, нёс воду, выслушал историю Лиззи без презрения и ночью встал между мной и тёмным лесом.

Я повернулась на другой бок и закрыла глаза. До утра ничего не решила. Следующие два дня прошли в работе. Рейнар больше не делал вид, что остаётся больным. Следы когтей стянулись светло-розовыми полосами, швы я сняла, жар не возвращался. Он чинил навес, перекладывал расшатавшиеся камни у очага, вытащил из колодца цепь и очистил её от ржавчины. Где научился всему этому человек с золотом в кошеле, выяснить не удалось.

— В разных местах? — спросила я заранее, когда он починил треснувшую рукоять лопаты.

— Вы быстро учитесь.

— Приходится. Мой собеседник слишком предсказуем.

— А хозяйка слишком любопытна.

— Любопытство спасло вам жизнь. Если бы я не захотела узнать, кто царапает дверь, вы остались бы на пороге.

— Тогда я должен быть ему благодарен.

— Любопытству?

— Тому, кто научил вас открывать дверь.

Он сказал это спокойно и вернулся к работе. Я отвернулась к грядкам, потому что снова не знала, как ответить. Иногда его слова походили на заигрывание, привычное и лёгкое. Иногда за ними слышалось нечто более серьёзное, чему я боялась дать название.

Вечерами мы читали у огня. Я штопала бельё, Рейнар листал книги маменьки. Он предпочитал историю и устройство человеческого тела, но однажды взял сборник сказаний о феях. Прочитал несколько страниц, помрачнел и захлопнул книгу так резко, что Рыжка подняла голову.

— Не понравилось? — спросила я.

— Люди слишком охотно придумывают существам причины для жестокости.

— В этой сказке фея наказала гордеца.

— Наказание длилось дольше проступка.

— Возможно, он не раскаялся.

Рейнар провёл ладонью по обложке.

— Возможно, некоторые ошибки нельзя исправить раскаянием.

— Тогда зачем раскаиваться?

— Чтобы хотя бы перестать быть человеком, который их совершил.

Он положил книгу на стол и ушёл проверить дверь. Я смотрела ему вслед, чувствуя, что случайно коснулась одной из его скрытых ран — той, которую нельзя было промыть отваром или стянуть нитью.

Расспрашивать я не стала.

На третий день нам пришлось ехать в Уиткомб. Соль подходила к концу, для ламп требовалось масло, а кузнец должен был починить железный обруч на большой кадке. Кроме того, я хотела поговорить с госпожой Элмер о Лиззи и узнать, не возвращались ли чужие всадники.

Рейнар объявил, что поедет со мной.

— Вы останетесь здесь, — возразила я. — Если вас ищут, деревенская площадь — худшее место для прогулки.

— Если за домом наблюдают, оставаться здесь одному ещё хуже. Человек поймёт, кого вы прячете.

— Вас никто не знает.

— Вы уверены?

Нет, уверена я не была. В этом и состояла главная трудность разговоров с Рейнаром: самые раздражающие его доводы обычно оказывались разумными.

Мы запрягли в телегу старую кобылу Крапинку. Рейнар осмотрел упряжь, дважды провёл пальцами по подпруге и только потом позволил надеть её на лошадь. Движение было почти незаметным, но я вспомнила его бред.

— Боитесь, что и эту перерезали? — спросила я.

Он поднял голову.

— Я всегда проверяю сбрую.

— После медведя?

— После нескольких падений.

Больше он не сказал.

Дорога заняла около часа. Крапинка шла неторопливо, выбирая лучшие места между лужами. Я правила, Рейнар сидел рядом, слишком большой для узкой скамьи. Наши плечи соприкасались на каждом ухабе. Первые полмили я старательно отодвигалась. Потом край телеги впился в бедро, и пришлось выбирать между приличиями и синяком.

Рейнар заметил мою борьбу.

— Если вам неудобно, я могу сесть сзади.

— Мне удобно.

— Вы почти свисаете с края.

— Там лучше видно дорогу.

— Дорога находится впереди.

— Я знаю её расположение.

Он улыбнулся и больше не предлагал. На следующем повороте колесо попало в яму, меня качнуло к нему. Рейнар обхватил меня за талию, удерживая на месте. Ладонь легла поверх плаща, но тепло я почувствовала даже через ткань.

— Осторожнее, — сказал он.

Словно это я вырыла яму. Я выпрямилась. Его рука исчезла сразу, без попытки задержаться, и всё же кожа под одеждой ещё долго помнила прикосновение.

Чтобы отвлечься, я стала рассказывать о деревне. Уиткомб вырос вокруг мельницы и старой каменной церкви. Здесь жили около сорока семей, имелись кузница, пекарня, постоялый двор и лавка господина Пайка, в которой можно было купить всё — при условии, что покупателю не требовалось ничего определённого. Раз в неделю приезжал мясник, дважды в месяц — торговец тканями. Врач жил в Харроуфилде и редко выбирался к беднякам без заранее обещанной платы.

— Поэтому они идут к вам, — произнёс Рейнар.

— Поэтому тоже.

— Вы могли бы брать больше.

— И снова деньги.

— Это не оскорбление. Ваши знания чего-то стоят.

— Стоят. Госпожа Элмер платит яйцами, Томас — мукой и работой, вдова Талбот — фасолью и сплетнями.

— Сплетни полезны?

— Иногда полезнее фасоли. Благодаря им я знаю, кому нужна помощь, кто заболел и какой торговец разбавляет масло.

— А что говорят о вас?

— Что я живу одна, умею читать, слишком много думаю и отказала сэру Седрику. Последнее сейчас важнее всего остального.

— Почему?

— Потому что люди простят женщине ум, если он не мешает мужчине. Мой видимо помешал.

Рейнар повернул голову. Взгляд стал холоднее.

— Он ещё приходил после похорон?

— Нет.

— Передавал что-нибудь?

— Нет.

— Его люди появлялись возле дома?

— Я не знаю всех его людей.

— Но вы узнаете самого Харроу?

— Разумеется. Он владеет этими землями. Я вижу его в церкви, на ярмарках и во время охоты.

Рейнар кивнул, запоминая. Мне не понравилось, насколько быстро обычная беседа превратилась в допрос.

— Вы собираетесь вызвать его на поединок за дурные манеры? — спросила я.

— Нет. Для начала хочу увидеть человека, который считает ваше одиночество своим преимуществом.

— Зачем?

— Из любопытства.

— Оно опаснее, чем вам кажется.

— Кажется, я уже слышал это от одной женщины.