— Это ваш больной? — спросил мальчик у меня.

— Мой, — ответила я прежде, чем подумала.

Рейнар приподнял бровь.

— В медицинском смысле, — поспешно уточнила я.

— А в каком ещё бывает? — удивился Фин.

— Ни в каком. Забудь.

Мальчик перевёл взгляд на Рейнара.

— Вы правда с медведем дрались?

— Нет. Медведь дрался со мной. И, боюсь, победил.

— А где ваша лошадь?

— Убежала.

— А ружьё?

— Потерял.

— А нож?

— Тоже.

Фин нахмурился. Даже восьмилетнему ребёнку история охотника казалась недостаточно убедительной.

— Тогда вы плохой охотник.

Я отвернулась, скрывая улыбку. Рейнар выдержал приговор с достоинством.

— Именно это госпожа Мур пытается мне объяснить.

— Элиза не госпожа. Она просто Элиза.

— Фин, — предупредила я.

— А что? Мамка говорит, госпожи в лесу не живут и коз сами не доят.

Рейнар посмотрел на меня. В его глазах мелькнул вопрос, но он не задал его при мальчике.

— Твоя мама прислала записку? — напомнила я.

Фин протянул сложенный лист. Госпожа Элмер сообщала, что Лиззи с детьми благополучно добралась до её дома, а муж Лиззи дважды приходил, кричал у ворот и ушёл только после разговора с Уиллом и кузнецом. В конце стояла приписка: «Сама не ходи. Мужик зол».

Я перечитала записку, чувствуя одновременно облегчение и тревогу. Лиззи была в безопасности сегодня. Что будет через неделю, не знал никто.

— Плохие новости? — спросил Рейнар.

— Не самые плохие.

Я сложила лист и убрала в карман. Он не стал расспрашивать, хотя, вероятно, догадался, о ком речь. Фин отправился в сад собирать падалицу для свиней. Рейнар проводил его взглядом и произнёс:

— Почему он сказал, что вы не госпожа?

— Потому что ему восемь и он повторяет всё услышанное.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Я взяла корзину и направилась к сараю. Он пошёл следом.

— Мур — фамилия вашей маменьки?

— Да.

— Но не ваша.

Я остановилась. Он не спрашивал — утверждал. Вчерашнее «Мур — не вся моя история» оказалось для него не красивой фразой, а зацепкой.

— Вы тоже назвали не всю фамилию, — напомнила я.

— Поэтому узнаю приём.

— Значит, мы квиты.

— Я не сказал, что возражаю.

Рейнар взял корзину из моих рук и понёс к яблоням. На этот раз я позволила. Если он хотел получить признание в обмен на собственную тайну, ждать ему предстояло долго.

Днём стало душно. Тучи собирались над холмами, но дождь не начинался. Я работала в лечебнице, растирая сухие корни в порошок, когда со двора донёсся ровный стук топора. Сначала я не обратила внимания. Фин часто колол тонкие ветки для растопки. Потом вспомнила, что мальчик ушёл почти час назад.

Я вытерла руки о передник и выглянула в окно. Возле поленницы стоял Рейнар.

Рубашку он снял и повесил на изгородь. Вероятно, боялся порвать чужую одежду или просто изнывал от жары. Топор поднялся над его головой, блеснул и с сухим треском вошёл в чурбак. Полено раскололось с первого удара.

Я видела мужские тела прежде. Помогала при ранениях, вправляла плечо лесорубу, перевязывала ожоги кузнецу. В лечебнице нагота быстро становилась такой же будничной, как кровь или грязное полотно. В теле больного не было ничего неприличного: только мышцы, кости, кожа и место, которое следовало лечить.

Но Рейнар сейчас не был больным.

Он стоял под солнцем живой и сильный. Каштановые волосы потемнели от пота, на спине двигались мышцы, и уже стянувшиеся следы когтей казались лишь частью рисунка, начертанного на коже прожитой жизнью. Тонкие белые шрамы пересекали плечо и бок. Руки, державшие топор, были тяжёлыми, уверенными; при каждом ударе под кожей перекатывалась сила, которой он до сих пор пользовался осторожно.

Рейнар поднял очередное полено, поставил на колоду и провёл предплечьем по лбу. Потом размахнулся. Движение получилось точным и красивым не той жеманной красотой, которой любовались на портретах, а простой мужской ловкостью — так хорошо посаженный клинок входит туда, куда направлена рука.

У меня пересохло во рту.

Я должна была выйти и остановить его. Сказать, что он снова рискует ранами, отнять топор, проверить повязку. Вместо этого продолжала стоять за занавеской, понимая, что смотрю слишком долго, и всё же не находя сил отвернуться.

Он нагнулся за новым поленом. Взгляд скользнул по линии позвоночника, по поясу тёмных штанов, по сильным бёдрам. Внизу живота возникло незнакомое тянущее тепло. Оно испугало меня своей внезапностью и совершенно ясной причиной.

Мне хотелось прикоснуться к нему. Не проверить жар. Не сменить повязку. Просто положить ладонь на тёплую кожу и почувствовать, как под ней движутся мышцы.

Мысль была настолько неприличной, что я отступила от окна и задела локтем жестяную чашу. Та с грохотом упала на пол.

Стук топора прекратился.

— Элиза? — позвал Рейнар со двора.

— Всё хорошо!

Голос прозвучал выше обычного. Я торопливо подняла чашу, поставила на стол и уставилась на корни, будто могла продолжить работу. Пальцы дрожали. Самое разумное было остаться в лечебнице, пока лицо не приобретёт приличный цвет.

Дверь открылась. Рейнар вошёл, всё ещё без рубашки, с топором в руке. На груди блестел пот, дыхание было чуть учащённым. Увидев меня возле стола, он нахмурился.

— Что упало?

— Чаша.

— Почему?

— Потому что я её задела.

Он осмотрел пол, стол и меня, словно подозревал присутствие ещё одной опасности.

— Вы вскрикнули.

— Не вскрикнула. Ответила.

— Очень громко.

— Вы были во дворе.

Я старалась смотреть ему в лицо. Это оказалось трудно: взгляд сам опускался к ключицам, к тёмным волоскам на груди, к старому круглому шраму под ребром. Пришлось отвернуться и заняться банкой с бессмертником.

— Вам нельзя колоть дрова, — сказала я, радуясь найденному поводу для недовольства. — Ещё утром шов кровил.

— Уже не кровит.

— Откуда вы знаете?

— Повязка чистая.

— Я должна проверить.

Слова вырвались слишком быстро. За спиной повисла короткая тишина.

— Конечно, — отозвался Рейнар.

Теперь в его голосе звучало веселье. Я повернулась и увидела, что он смотрит прямо на меня. Не самодовольно и не насмешливо — скорее с внезапным мужским интересом, которого прежде не позволял себе показывать.

Щёки запылали ещё сильнее.

— Наденьте рубашку, — потребовала я.

— Чтобы вы её снова сняли?

— Чтобы приличные люди не приняли вас за лесного дикаря.

— Здесь нет приличных людей. Только вы и я.

— Я как раз отношусь к приличным.

— Тогда мне придётся поверить вам на слово.

Рейнар положил топор у двери и подошёл к рубашке, оставленной на изгороди. Я не пошла следом и не посмотрела в окно. По крайней мере, старалась не смотреть.

С этого часа всё стало сложнее.

При перевязке я слишком хорошо ощущала тепло его кожи. Пальцы, ещё вчера уверенные, теперь путались в полотне. Когда Рейнар поворачивался, я отступала раньше, чем требовалось. Если наши руки сталкивались над столом, сердце делало нелепый скачок, а потом долго не желало успокаиваться.

Сам он не помогал. Раньше его взгляд был внимательным лишь из подозрительности. Теперь в нём временами появлялась тихая насмешка. Рейнар не говорил ничего прямого, не пытался дотронуться, но словно заметил моё смущение и терпеливо ждал, когда я сама выдам его причину.

Я твёрдо решила не доставлять ему такого удовольствия.

За ужином он попросил соль, и я передала её так осторожно, будто между нами лежала горящая головня. Рейнар принял солонку, коснувшись самого края.

— Благодарю, — произнёс он совершенно невинно.

— Не за что.

— Вы сегодня необычайно молчаливы.

— Устала.

— От корней?

— От больных, которые не выполняют указаний.

— Я больше не болен.

— Это решаю я.

— Значит, всё же хотите сохранить надо мной власть.