В доме я заставила его снять рубашку и сесть возле окна. Повязка пропиталась кровью лишь в одном месте, зато под ней меня ждало нечто более странное. Верхняя рана, ещё вчера красная и воспалённая по краям, стянулась тонкой ровной полосой. Нижняя тоже выглядела так, словно с момента нападения прошло не пять дней, а по меньшей мере две недели.

Я промыла кожу и осторожно провела пальцем возле шва.

— Больно?

— Терпимо.

— Вчера вы вздрагивали сильнее.

— Вчера у вас были холодные руки.

— Сегодня они такие же.

— Значит, я привык.

Ложь снова была произнесена без запинки. Я наклонилась ближе, рассматривая кожу. Ни гноя, ни жара, ни припухлости. Организм Рейнара не просто справлялся — он словно торопился стереть следы медвежьих когтей.

— Вы принимали что-нибудь без моего ведома?

— Только вашу кашу. Если она обладает чудесными свойствами, вы могли предупредить.

— Я серьёзно.

— Я тоже. После вчерашнего завтрака меня уже ничем не удивить.

Я выпрямилась и встретилась с ним взглядом. Рейнар сидел спокойно, но слишком уж неподвижно. Человек, которому нечего скрывать, обычно не прикладывает столько усилий, чтобы выглядеть беззаботным.

— Раны не должны заживать с такой скоростью, — сказала я.

— Но заживают.

— Почему?

— Возможно, вы лучше лечите, чем думаете.

— Или вы не такой человек, каким хотите казаться.

На мгновение в его глазах появилось предостережение. Не угроза — скорее закрытая дверь, к которой я снова подошла слишком близко. Потом выражение смягчилось.

— Все люди не такие, какими хотят казаться, Элиза.

— Очень удобная мудрость для человека с ненастоящей фамилией.

— Она от этого не становится менее верной.

Я могла расспрашивать дальше, однако ответов всё равно не получила бы. Поэтому сняла два шва, которые уже впивались в стянувшуюся кожу, наложила лёгкую повязку и велела ему до вечера не поднимать ничего тяжелее кружки.

— А ложку можно? — поинтересовался Рейнар.

— Если попросите помощи, я покормлю вас.

— Пожалуй, рискну сам.

Пока он одевался, я вышла во двор. После ночного дождя дел накопилось слишком много. Ветер сорвал одну ставню с верхней петли, навес над дровами протекал, а возле колодца снова разошлось ведёрное коромысло. Сад тоже не желал считаться ни с моим трауром, ни с появлением подозрительного больного. Яблоки осыпались, поздние бобы следовало собрать, лук — просушить, а шалфей — убрать под крышу прежде, чем начнётся новый дождь.

Маменька говорила, что горе не освобождает от осени. Если не выкопать картофель вовремя, зимой придётся оплакивать уже собственную глупость.

Я подтащила к окну лестницу и поднялась до ставни. Дерево разбухло, железная петля вырвалась вместе с двумя щепками. Чтобы закрепить её, требовалось придерживать тяжёлую доску одной рукой, а другой забивать гвоздь. Я попробовала дважды. В первый раз уронила молоток, во второй едва не свалилась сама.

— Если намерены сломать шею, предупредите заранее, — раздался снизу голос Рейнара. — Я отойду, чтобы вы не упали на меня.

Я посмотрела вниз. Он стоял под лестницей, уже в рубашке и сапогах, и совершенно не походил на человека, которому запрещено поднимать ложку.

— Возвращайтесь в дом.

— Сначала спускайтесь.

— Я почти закончила.

— Вы ещё даже не начали.

— Ваше участие не требуется.

— Моё участие уже требуется лестнице. Она стоит на одной ноге.

Я опустила взгляд. Правая перекладина действительно съехала в мягкую землю. В ту же секунду лестница качнулась. Рейнар подхватил её обеими руками и выровнял прежде, чем я успела испугаться.

— Теперь вы можете сказать, что всё было под контролем, — заметил он.

— Всё было под контролем.

— Разумеется.

Пришлось спуститься. Рейнар забрал молоток, осмотрел петлю и велел принести две короткие доски. Я указала на его бок. Он указал на ставню. Мы молча признали, что спорить можно до следующего дождя, а окно всё равно останется открытым ветру.

Он работал не торопясь. Сначала срезал расщеплённое дерево, потом укрепил раму, подогнал новую планку и только после этого вернул петлю на место. Молоток в его руке двигался уверенно, хотя не так привычно, как меч, существование которого он продолжал отрицать. Дважды Рейнар останавливался, чтобы перевести дыхание, но от помощи отказался одним взглядом.

Я стояла рядом, подавая гвозди.

— Для охотника вы слишком хорошо чините ставни, — заметила я.

— Для женщины, живущей в лесу, вы слишком плохо держите лестницу.

— Обычно это делал Фин.

— Восьмилетний мальчик?

— Он не спорит с указаниями.

— Потому что вы кормите его мёдом.

— Метод надёжнее золота.

Рейнар усмехнулся и забил последний гвоздь. Ставня закрылась ровно, без прежнего скрипа. Он проверил засов, затем обошёл дом и укрепил вторую раму, возле которой ночной человек оставил царапину. На этот раз добавил изнутри деревянную перекладину.

— Её можно будет снять днём, — объяснил он. — Ночью раму снаружи не поднимут.

— Вы часто укрепляли окна от незваных гостей?

— Достаточно часто.

— На охоте?

— В разных местах.

Это выражение уже начинало заменять ему биографию.

К полудню Рейнар починил коромысло у колодца и защёлку на курятнике, хотя кур у нас не было уже второй год. Я собрала две корзины яблок, развесила травы и поставила вариться повидло. Мы почти не разговаривали. Он не пытался распоряжаться, я не напоминала о постели, а работа каким-то образом распределялась сама: то, что требовало силы, оказывалось возле Рейнара; то, что нуждалось в терпении, оставалось у меня.

Дом менялся от его присутствия. Не становился чужим — напротив, будто вспоминал, что когда-то в нём жили не только две женщины. В сарае снова стучал молоток, возле двери появились мужские сапоги, на спинке стула сушилась большая рубашка. За обедом кто-то съедал две порции супа и всё равно смотрел на хлеб. Приходилось чаще носить воду, зато тяжёлое ведро теперь неожиданно встречало меня на середине дорожки и уходило из рук.

Я понимала, что это временно. Ещё несколько дней — и раны позволят Рейнару уехать. Вернутся его люди, или он сам найдёт дорогу к ним. На лавке не останется чужого плаща, ночью не будет скрипеть кровать в лечебнице, а утром никто не станет спорить о каше.

От этой мысли дом заранее делался тише.

Я рассердилась на себя и принялась мешать повидло с таким усердием, будто яблоки были виноваты в моей слабости.

— Вы собираетесь протереть ложкой дно котла? — спросил Рейнар.

Он стоял в дверях, держа охапку щепы. Лицо раскраснелось после работы, на виске темнела влажная прядь.

— Не ваше дело.

— Справедливо. Но если котёл погибнет, ужин окажется под угрозой.

— За три дня вы стали удивительно зависимы от моего ужина.

— За три дня я понял, что ваша стряпня — единственная вещь в этом доме, которая не пытается мной командовать.

— Зато она может вас отравить.

— Совершенства не существует.

Он сложил щепу у печи и потянулся к ложке. Я ударила его по пальцам.

— Горячее.

— Я хотел попробовать.

Я зачерпнула немного повидла, подула и протянула ему. Рейнар наклонился, не забирая ложки, и попробовал прямо с неё. Жест вышел совершенно обычным, но его губы оказались слишком близко к моим пальцам. Я почувствовала тепло дыхания и неожиданно забыла, собиралась ли добавить корицу.

Он медленно выпрямился.

— Кисло.

— Яблоки такие.

— Нужно больше мёда.

— Мёд дорогой.

— У меня есть золото.

— Начинается.

Я отвернулась к котлу и добавила горсть сушёных ягод. Сердце почему-то билось быстрее. В комнате было жарко, только и всего. Огонь горел сильно, пар от яблок поднимался к потолку, а рядом стоял слишком крупный мужчина. Любая женщина почувствовала бы нехватку воздуха.

Так я объяснила себе случившееся и почти поверила.

На следующий день следов возле дома не прибавилось. Рейнар утром обошёл изгородь, ничего не нашёл и вернулся с двумя подберёзовиками, которые заметил у тропы. Я приготовила их со сливками и луком. После завтрака пришёл Фин, принёс записку от госпожи Элмер и долго разглядывал Рейнара, которого больше нельзя было прятать за занавеской.