— Контакт, — произнёс он, выглянув и замирая у очередного дверного проёма.

— А! — воскликнули из помещения. — Wer sind Sie⁈

— Вы кто такие⁈ — перевёл мне Тиммейт.

— Работает ОЗЛ! — прорычал я, вбегая в комнату. — Ну-ка на пол!

И выстрел отбросил меня обратно в проём, а грудь словно бревном ударили.

Максим стоял в комнате в красных трусах с солярным знаком на оных и целился в меня из пистолета, точнее он уже выстрелил и даже попал. И тут Питон выглянул из-за двери и зажал спуск. И Максима Рябинина отбросило на откос окна, и он повалился на пол, замерев.

Питон медленно выходил из своего укрытия, посмотрев на убитого, а потом и на меня.

— Ты как, Медоед? — спросил он. — Я же сказал, что «контакт» есть. Чё бы я замер у косяка? Явно же он был вооружён. Ты, Медоед, из какой эпохи, что так заходишь нагло?

— В моей эпохе мы вначале гранату в кишлак кидали, — произнёс я, понимая с одной стороны, что сглупил, а с другой — ликвидаторы так мало работают в группах, мы такие разные, что надо ещё слаживаться и слаживаться. Да и мои вспышки меня расслабили, и вот результат: я сижу с болью в груди, благо броня была надета.

— Ну да, человек со свастикой на трусах, и с пистолетом не к добру, — произнёс Бизон, заглянувший в комнату.

— А-а-а-а, с-сука! — вдруг завопил и рухнул на пол Питон, дёргаясь как от дикой боли.

А Бизон пригнулся, поворачиваясь в сторону окна…

Но окно стояло не тронутое, да и живого врага на «горизонте» не наблюдалось. И даже я подполз к стене, чтобы если вдруг что — «отработать» цель, но цели нигде не было.

— Питон, что с тобой⁈ — произнёс я, смотря на изрешечённого им фашиста.

— Телом не могу пошевелить — всё болит, словно свело все мышцы сразу! — прохрипел он.

И Бизон подошёл к убитому, и, наклонив голову, произнёс:

— У этого тоже «RA» на шее.

— Фотай, забирай оружие и уходим отсюда, — произнёс я, вставая.

Грудину ломило, а в ткани нательной брони была дыра. Тот, кого мы штурмовали, попал прямо в сердце.

На базу в отель приедем — посмотрю, что там с титановой пластиной и с кевларом под ней.

Сказано — сделано. И вот мы уже покидали таунхаус, грузились в машину, а я наблюдал, как нас снимают на сотовые из окон те, кто проснулись от стрельбы Питона и реципиента, в которого заселили нациста. За руль пришлось посадить Бизона, а Питона, через боли и стоны, засунули на заднее сиденье.

— Тиммейт, ты же составляешь отчёт о том, что нам удалось сделать и выяснить. Дядя Миша должен быть в курсе.

— Всё делается, — произнёс у меня в ухе Тиммейт.

— Медоед, с кем ты постоянно говоришь? Это твой офицер-куратор? — спросил Бизон.

— Да, — кивнул я, чтобы не отвечать, и в машине стал снимать с себя броню, прощупывая грудную клетку.

Пуля прилетела в титановую пластину и ударила компрессией по груди. Подложка и кевлар смягчили удар, но, заглянув под водолазку, я увидел, что грудь начала чернеть.

— Тиммейт, нам в отель нужен врач. И спроси, сильно нужен ли им ЛДМ?

— Запрос отправлен. Уточняют, для кого нужен врач? — спросил он у меня.

— Питон ранен какой-то дрянью — судорога по всему телу, пошевелиться не может. И у ЛДМа пуля в ноге. Если ничего с этим не делать — погибнет. Хотя, может, это и к лучшему.

— Отвечают, что за ЛДМом уже выслали группу из Москвы, а для Питона прибудет медик из больницы УФСБ. Он же посмотрит рану у задержанного. Задержанного надо допрашивать ещё, чтобы не работать поверхностно. Командировка для Осьминога оформлена, и, судя по всему, он уже купил билеты на самолёт.

И тут мне позвонили. Это был неизвестный номер, и я, конечно же, взял трубку.

— Медоед? Это подполковник Бережной. Ты хотел на клинику взглянуть — мы её взяли. И если хотел, то быстрее надо, потому как у нас стрельба в частном секторе.

— Если там трое на Лансере, в броне и с автоматами — то это мы, — произнёс я.

— Что вы там делали? — спросил меня он.

— Убивали вернувшегося нациста, — ответил я.

— Пиздец. А у вас в ОЗЛ какие-нибудь санкции для этого нужны или доказательства?

— Татуировки на шее и пистолет, из которого он по нам стрелял, да трусы со свастикой — наши доказательства.

— Ну, возможно, так и надо, а то потонем с бюрократией на этой почве. Ну так что — заедешь?

— Заеду, — произнёс я, обернувшись на Питона. К слову, его укололи препаратами из его же аптечки, и человеку стало чуть получше.

А клиника оказалась как клиника, только вокруг неё уже было оцепление и работали люди в масках. Я вышел из авто и пошёл ко входу, и сразу же ко мне подошли люди в гражданке, начав разговор с фразы: «Молодой человек, машину убираем!»

— Свои, — произнёс я, доставая удостоверение, кривясь от боли. — Я к подполковнику Бережному.

— Понял. Он внутри, — кивнул мне мужчина, который чуть дольше задержался на фабуле моей ксивы, чем должен был. — Пойдём, я провожу.

— Пойдём, — произнёс я.

Ох уж это снисходительное отношение к званию и внимательное прочтение должности, которая не отражает моего настоящего статуса. Но то, что приехал человек с ФСБ — головной организации, а не с УФСБ — подчинённой ей региональной, заставляет людей вести себя странно. Например, провожать меня как дорогого гостя.

Клиника была как клиника — белые стены, запахи спирта и хлорки, и таблички на всех внутренних дверях. Обычная частная клиника, каких в Калининграде десятки. Но это только на первый взгляд. Провожатый провёл меня мимо регистратуры в конец коридора, где за обычной серой дверью начинался спуск вниз. Лестница уходила глубоко в цокольный этаж — стены тут были сырые, бетонные и с пятнами влаги.

Мы спустились на два пролёта, и я попал в большой зал, освещённый холодным синеватым светом. Замерев на пороге.

Зал был испещрён символами — на полу, на стенах, даже на потолке. Руны, пентаграммы, кельтские кресты, геометрические фигуры, вписанные одна в другую. Всё это было вырезано, выцарапано или нарисовано белой и красной краской. Кое-где виднелись следы чёрного воска. По периметру зала, на каменных постаментах стояли аквариумы, колбы и герметичные капсулы.

А внутри них…

Внутри них лежали человеческие конечности. Руки, ноги, кисти. Но сквозь кожу прорастали тонкие, белёсые, почти прозрачные грибные шляпки — словно верёвки, выходящие наружу. Некоторые из них покачивались, словно жили своей жизнью.

— Товарищ подполковник, к вам товарищ младший лейтенант с ФСБ, — представил меня провожавший.

Подполковник Бережной стоял в центре зала, сложив руки на груди замерев в центре напольной геометрии. Он повернулся ко мне, и я увидел его лицо — уставшее и сосредоточенное. Он кивнул, и провожатый ушёл, закрыв за собой дверь. В зале остались только мы двое и эта экспозиция.

— Доброе утро, снова, — произнёс я.

— Привет. Я не просто так тебя позвал. Глянь, что у нас тут.

Я перевёл взгляд на капсулы.

— А главное, — выдал подполковник, хлопнув в ладоши.

Я вздрогнул. Конечности в капсулах начали двигаться — кисти поползли, а ступни задёргались. Подполковник посмотрел на меня.

— Также было, когда мы только включили тут свет. Что скажешь, Маулдер?

— Медоед, — произнёс я и медленно пошёл вдоль ряда капсул, рассматривая каждую. В одной из них кисть сжималась и разжималась, пальцы скользили по стеклу, оставляя тонкие следы слизи. В другой — ступня изогнулась, словно пыталась встать. Нашёл я и сердце в растворе, сквозь которое прорастали грибы — оно билось, а раствор циркулировал внутри. И везде без исключения сквозь мясо пробивались тонкие, белые шляпки. Воздух в зале был тяжёлым и влажным, пахло грибами и сыростью.