— Я не знаю, о каком музее ты говоришь. Это мой пистолет.

— Тиммейт, — произнёс я, — камеры в музее есть?

— Возможно и есть, но они децентрализованы. А нет, вижу их компьютер, всё, получил доступ. Есть видео. Будешь смотреть?

— Буду! — выдохнул я.

И на экране пошла чёрно-белая картинка, где на фоне картины «Политрук поднимает роту в атаку» стоит стеклянный куб с пистолетом. Экскурсовод подводит людей к картине и обращает внимание и на куб с Тульским Токаревым. И в какой-то момент камера мерцает, а Тульского Токарева на картинке уже не оказывается. При этом срабатывает сигнализация, потом приезжает полиция, потом всех, кто был рядом, досматривают, но пистолета ни у кого так и не находят. Однако среди людей, которых проверяют, отчётливо виден «мой» пилот.

Ну, то что особенность берегла ствол для именно этого человека, а потом помутила ему разум, это я ещё понимал. Но то, что пистолет там лежал с патронами и не охолощённый, это у меня в уме не укладывалось. Тут и правда начнёшь верить в проклятые зеркала, как в фильме «Окулус», в проклятые римские мечи, в героические Тульские Токаревы, которые странным образом сами вершат свою судьбу. То есть человек живёт своей жизнью, и вот, зайдя в музей в Кёнигсберге, особенность прикарманивает себе пистолет, а сознание успевает уже пошатнуться позже.

— Похоже, ты украл свой же пистолет из музея и притащил его сюда. Ничего, такое бывает, — произнёс я лётчику. — Ну а ты, — произнёс я, обращаясь к Тульскому Токареву, — добро пожаловать в ОЗЛ при ФСБ России.

— Я не могу быть в будущем, — произнёс пилот.

— Отрицание — первая форма ведущая к принятию, — выдал я.

— Что со мной будет дальше? — тихо произнёс он, опуская бородатый подбородок на грудь замотанную прозрачным скотчем.

— Ты шороху там навёл в салоне. Сейчас прилетим в Ленинград, он у нас называется Санкт-Петербургом, и оформлю тебя в отель моего ведомства, где ты будешь жить и изучать историю. А когда выучишь всё что надо. Мы дадим тебе работу согласно профилю.

— Погоди, младшой, если сейчас, как ты говоришь, 2023-й?

— 2025-й, — поправил я его.

— Значит, все мои близкие уже состарились или умерли? У меня жена и дочка были! — спросил он.

— Как фамилии у них? — спросил я.

— Ковалёва Мария Сергеевна и дочка Ковалёва Дарья Ильинична.

— Погоди, может, дочка ещё и жива. Но готовься стать дедом или прадедом, — произнёс я и воззвал к Тиммейту снова.

И в этом тоже была странность. Обычно попаданец не ищет своих из его прошлой жизни. Но обычно попаданцы не носят с собой своего оружия из прошлого…

— Тиммейт, — произнёс я, не сводя глаз с лётчика. — У нас есть информацию на Ковалёву Марию и Ковалёву Дарью Ильиничну. На жену и дочь. Что с ними?

Наушник молчал несколько секунд и я уже начал думать, что связи нет — самолётный вай-фай всё-таки, — но Тиммейт отозвался, как и всегда, когда речь шла о цифрах и датах, и дал информацию, но уже громко:

— Есть данные. Ковалёва Мария Петровна, 1923 года рождения. Умерла в 1998 году в городе Тамбове. Причина смерти — естественная. После войны работала учительницей, больше замуж не выходила.

Я посмотрел на Ковалёва. Он слышал каждое слово. Его лицо дёрнулось, но он молчал.

— Дочь, — продолжил Тиммейт. — Ковалёва Дарья Ильинична, 1943 года рождения. Родилась за два месяца до гибели отца, в октябре. Прожила долгую жизнь. Умерла в 2016 году в Санкт-Петербурге. Оставила после себя двух дочерей, четверых внуков и семерых правнуков. Старший праправнук — Ковалёв Сергей Николаевич, 1985 года рождения, сейчас работает преподавателем истории в Санкт-Петербургском государственном университете.

Ковалёв сидел молча. Его руки, примотанные к подлокотникам, сжались в кулаки и продолжал хранить молчание.

— Ты слышал, лейтенант? — произнёс я, убирая телефон. — У тебя есть правнук. В Питере. Живой и здоровый. И он преподаёт историю.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидел надежду.

— Я могу его увидеть? — спросил он тихо.

— Можешь, — кивнул я. — Но видишь что: мы засекречиваем программу вернувшихся, чтобы панику не вызывать среди людей. Поэтому всех своих родственников ты сможешь увидеть и даже им помогать материально, потому что, работая на современный аналог НКВД, то есть ОЗЛ, можно зарабатывать очень много. Но если ты явишься к ним и скажешь: «Привет, я ваш прапрадед» — тебе не поверят.

— Я бы тоже не поверил, — произнёс он, добавив, — Что я такое, лейтенант?

— Тут у нас точного определения нет, кроме литературного: ты попаданец или вернувшийся. Кто-то считает, что душа вернувшегося вместе с сознанием занимает тело реципиента в момент его смерти. Кто-то считает, что в критический момент реципиент просто вспоминает свою прошлую героическую жизнь и начинает жить её, а не эту, где сам себя довёл до гибели. Случается, что в нас мир закидывает людей и другие формы разумной жизни из других миров. Но это всё мои догадки, потому как феномен попаданства никто не изучает. Я же думаю, что возможны несколько путей появления вернувшихся.

— Медоед, я закончил анализ. Живых потомков Ковалёва — тринадцать человек, и все они в России. Могу выдать списком адреса, новые фамилии, возраст, фотографии, — произнёс Тиммейт.

— Отправь эту всю информацию сразу в отель ОЗЛ Санкт-Петербурга, — распорядился я.

— Что такое «Медоед»? — спросил Ковалёв.

— Мой радиопозывной, — произнёс я.

— У тебя персональный радиопозывной? — спросил он.

— У нас у всех теперь персональные радиопозывные, даже у рядового и сержантского состава.

— Ты меня зовёшь к себе работать — значит, и у меня будет? — спросил он снова.

— Да. Радиопозывной должен быть из животного мира, — дополнил я.

— Это как-то странно и не по-красноармейски, махновщиной и анархо-коммунизмом попахивает.

— Время сейчас такое, — пожал я плечами. — Но ты можешь адаптироваться и прожить эту новую жизнь заново.

— Ты же сказал, что летать мне будет больше нельзя.

— У нас проблемы с дроноводами. Это такие пилоты, которые управляют маленькими летучими машинками. Мы тебе всё покажем. Пистолет твой навсегда будет при тебе. Даже пока ты будешь в отеле на реабилитации.

— А не боишься, что я сбегу?

— А куда? — спросил я. — Твоё бегство скорее всего закончится стычкой с полицией и гибелью. Потому что в этом мире надо хорошо понимать систему, чтобы ей противостоять. Проще быть с ней. Тем более ты нам такой нужен, и в этом мире никто с тобой так, как мы, сюсюкаться не будет. Считай, что ты снова в лётном училище. Тиммейт, сделай так, чтобы нас в аэропорту встретили обитатели отеля.

— Будет сделано, — произнёс он в моём наушнике.

— Лейтенант, а может, развяжете меня? — попросил лётчик.

— Нет, стюардессам так спокойнее будет, — произнёс я, закрывая глаза. Ведь у меня ещё было время поспать.

Перед снижением было объявлено о снижении, и свет в салоне зажёгся. И вот, спустя полчаса, мы наконец приземлились. Самолёт коснулся полосы, а в экономе люди принялись хлопать в ладоши. За иллюминатором было серо, сыро, и мелкий снег кружился в свете прожекторов, не решаясь лечь на мокрый бетон.

Я поднялся и подошёл к Ковалёву, и с помощью ножниц, принесённых стюардессами, отцепил дебошира от кресла.

— Вставай, лейтенант. Приехали, — произнёс я.

Он медленно поднялся. Мы выходили первыми, как и положено бизнес-классу. Питерский воздух ударил в лицо своими влажными и холодными крыльями. А у трапа уже стоял небольшой автобус для бизнес-класса — белый, чистый, с надписью «Пулково-экспресс». И рядом с ним — трое сотрудников службы безопасности аэропорта в тёмно-синей униформе с жёлтыми нашивками на рукавах, с короткими радиостанциями на поясах и в фуражках с гербом Российской Федерации. Они ждали дебошира с заинтересованными лицами, готовые к работе, но вместо работы дебошира сопровождал я.