— Ну конечно же. Тогда пройдёмте до выяснения, товарищ Ковалёв! — произнёс я, беря его за руку и протаскивая вперёд, чтобы тот прошёл мимо сторонящихся его пассажиров, со мной в бизнес-класс. Как раз там был только я.
— Девушки, примотайте красноармейца скотчем к креслу, — попросил я, когда мы наконец добрались.
— Отдайте, пожалуйста, пистолет, — попросила девушка.
И я левой рукой достал удостоверение и, развернув, показал его стюардессам.
— Оружие красноармейца останется у меня до выяснения, — выдал я, «зажигая» огонёк Суй Фэна на лбу и на солнечном сплетении на всякий случай. Вряд ли же они проворонили просто так ТТ в аэропорту.
— Ага, я поняла, — кивнула Анна.
— Пассажирам скажите, что пистолет был муляжом, а дебошир обезврежен, — попросил я, и она кивнула, пока другая девушка обматывала лётчика скотчем.
И ощущение было, что не зря я зажёг огни Суй Фэна, потому что у меня в душе возникало стойкое желание положить ТТ ему под скотч — дескать, всё равно же примотан. Вот она, особенность «Меченосец» на другом виде оружия.
И, посмотрев на ТТ, я произнёс то, что видел:
— ТТ, 7,62×25, СССР…
— Покажите ваше удостоверение, товарищ лейтенант, — потребовал лётчик.
Но я отцепил магазин, извлёк пулю из ствола, заново её вставил в магазин и, специально не сделав контрольного спуска — я ведь в самолёте, — отжал курок на его исходное положение. Только тогда вставил магазин обратно, убрав ТТ за пояс сзади.
— Пожалуйста, — произнёс я, показывая человеку моё удостоверение.
— Начальник отдела ФСБ, федеральная служба безопасности Российской Федерации, действительно до 2030-го года. Младший лейтенант Калинин Вячеслав Игоревич, — прочитал он там буквально каждую букву. — Это что, это у вермахта такие теперь корочки выдают⁈ Лихо они вас до 2030 года действовать хотят заставить! Вот только сейчас дадим вам по зубам над Днепром и погоним в хвост и в гриву до самого Берлина!
— Год сейчас какой, товарищ Ковалёв? — спросил я.
— Что за глупые вопросы у тебя, фриц! Декабрь 1943-го! Ваш последний год на русской земле!
— Тиммейт, — позвал я, — что там с 104-м истребительным авиационным полком было в декабре 43-го?
— 104-й гвардейский истребительный авиационный полк, — начал Тиммейт чуть насмешливым голосом, — был сформирован 24 августа 1943 года путём преобразования из 298-го истребительного авиаполка. В декабре 1943-го полк в составе 9-й гвардейской истребительной авиационной дивизии участвовал в Нижнеднепровской наступательной операции. Прикрывал штурмовики, сопровождал бомбардировщики, вёл воздушные бои над правобережьем Днепра. Базировался на полевых аэродромах в районе Запорожья. Летал на «Аэрокобрах» это такие истребители Белл P-39 по лендлизу от США.
А лейтенант Ковалёв… — Тиммейт сделал паузу. — В списках личного состава 104-го гвардейского ИАП он не значится. Но есть другие данные. По документам Центрального архива Министерства обороны, лейтенант Ковалёв Илья Сергеевич, 1920 года рождения, числится пропавшим без вести с 19 декабря 1943 года. В тот день он вылетел на прикрытие штурмовиков Ил-2 в районе юго-восточнее города Запорожье. В воздушном бою был сбит зенитным огнём противника. Самолёт упал на территории, временно занятой немецкими войсками. Поисковые работы не проводились. Личные вещи и документы не найдены. Приказом командования исключён из списков части как без вести пропавший.
Я перевёл взгляд на лётчика. Он сидел, примотанный к креслу, и смотрел на меня с ненавистью и страхом одновременно.
— Ты слышал, лейтенант? — сказал я. — Ты числишься пропавшим без вести с 19 декабря 1943 года. Ты погиб там, над Днепром. А вот почему ты жив и сидишь напротив меня, на это я могу ответить!
Он покачал головой, но в его взгляде я увидел растерянность.
— Да, я был над Днепром… — прошептал он. — Я видел землю. Видел, как она приближается… Я садил Кобру.
Он замолчал и сжал зубы.
— Илья Сергеевич, добро пожаловать на 83 года вперёд. Фашистов мы… То есть вы в 1945-том разгромили, дошли до Берлина, чем установили мир еще на многие многие годы. Коммунизм не построился, а даже самораспустился в 1991-ом, с тех пор всякая тварь и повылазила. Европа и США потеряв нас как врага тоже деградировали и до того набесились с жиру, что те права и свободы за которые они там боролись, они же у своих гражадн и забрали. Но ты это еще увидишь, в период твоей адаптации.
— Какой такой адаптации? — спросил он.
— Ну ты же герой в каком-то роде? Воевал с фашистами, такие ребята нам нужны, кроме того у тебя полезная особенность есть, однако летать сейчас надо учиться и учиться, летать не обещаю, но в аналог НКВД тебя возьму после проверки и прохождения испытательного срока.
— Я тебе не верю, младший лейтенант! Ты даже своё звание не можешь запомнить, ты мне сначала лейтенантом представился.
— А что документы в 1943тьем году всегда вовремя приходили? Или песня не про вас была написана, и «почтальон сойдёт с ума разыскивая нас»?
И видя его удивлённые и непонимающие глаза спросил, — Тиммейт, песню эту когда написали?
— Это песня «Нам нужна одна победа» также известная как «Десятый наш десантный батальон». Она была написана Булатом Окуджавой для культового советского фильма «Белорусский вокзал» и впервые прозвучала на экранах в 1970 году. — ответил мне Тиммейт.
— Кто с тобой говорит? — спросил меня красноармеец.
— Робот. У нас в будущем у всех роботы. — произнёс я.
— Почему пистолет не выстрелил, я же зажал курок?
— Спусковой крючок ты зажал, лейтенант, а курок как раз я заблокировал пальцем. — произнёс я, приятно отмечая что во время болевого приёма на кисть с пистолетом, в штанах ничего не шелохнулось, да и меча с собой не было.
Однако это было что-то из ряда вон выходящее. То, что в аэропорту не увидели ТТ, я понял — почему. Но как он вообще у парня оказался — оставалось загадкой. Не из прошлого же он его принёс? Или попаданство с особенностью «Меченосец», а по факту уже «Оруженосец», так и работает? Ну правда, не сквозь время же он этот ствол притащил? Если бы было так, то почему бы ему не появиться на борту уже в лётном шлеме и окровавленной, обгоревшей форме? Вопросов было много, а задать их было некому.
— Я тебе не верю, — произнёс мне лётчик.
— Я себе сам не верю, — произнёс я, садясь на своё кресло и фотографируя циферки на пистолете.
— Тиммейт, пробей ствол.
— Принял. Сканирую серийный номер. Так, Медоед… Тут интересно. Пистолет ТТ, 7,62×25, выпуск 1942 года, Тульский оружейный завод. Серийный номер — 281-я серия, четвёртая тысяча. По документам значится в списках оружия, выданного 104-му гвардейскому истребительному авиаполку. В графе «получатель» — лейтенант Ковалёв И. С., дата выдачи — 5 ноября 1943 года. В графе «возврат» — «списан как утраченный 19.12.1943 в связи с гибелью владельца». Тела не нашли, самолёт сбит над территорией противника. Дальше след теряется… почти.
— Почему почти? — спросил я.
— Потому что этот номер всплывал в 2019 году, — продолжил Тиммейт. — В Калининграде, в частной коллекции, которая потом была продана… Историко-художественному музею в Кёнигсберге. Сейчас он, судя по данным, — экспонат в закрытой витрине экспозиции «Оружие Второй мировой войны». У них даже есть опись: «Пистолет ТТ, предположительно принадлежавший офицеру 104-го гвардейского ИАП». То есть, лейтенант, твой ствол последние годы лежал под стеклом, на бархатной подушечке.
Я посмотрел на Ковалёва. Он сидел, примотанный скотчем к креслу, и смотрел на меня с ненавистью, страхом и полным непониманием.
— Слышал, лейтенант? — произнёс я, держа его ТТ в руке. — Твой пистолет был в музее. За стеклом. С табличкой раритет. А теперь он у тебя в руках. Как он оказался у тебя?
Ковалёв сглотнул, сжав зубы:
