— Короче, одна из них у нас живёт и в этой жизни, если я правильно понял, в отпуске. Я видимо случайно убил её командира, и теперь они её мучают, пытаются из отпуска вызвать на работу, то есть склоняют к самовыпиливанию, — дополнил я рассказ.

— Пусть приезжает в Тибет, уверен, я найду управу на её нового лао-бань.

— Лао-бань? — переспросил я.

— Босс, в переводе, — произнёс он.

— Да я уже к нашему отшельнику её направил, и если что — к вам перенаправлю. Слушай, я уничтожил Тима, ну был у нас такой гений, и он в моём сне сказал, что я не взял его особенность. Как такое может быть?

И тогда Суй Фэн взял с пола небольшой камень — я его не замечал ранее — и, бросив его мне, сказал:

— Лови.

И я поймал. Камень был бел и мал, словно пережёванная жвачка.

— Отдай мне камень, — попросил он.

И я протянул к нему камень, а Суй Фэн даже протянул руку навстречу, вот только он держал её ладонью вниз.

И я поднёс свою ладонь к его и даже почувствовал, как камень касается его ладони, но он не брал камень, и камень по-прежнему оставался у меня.

— Отдай мне этот камень, — попросил он снова.

— Я отдаю, — выдал я.

— Тогда почему камень всё ещё держишь ты, а не я?

— Потому что ты не берёшь, — произнёс я.

— Именно, — кивнул Суй Фэн.

— Скажи, Суй Фэн, ты накуренный тут сидишь? — спросил я. — Особенность — это не камень, она передаётся, когда я убиваю вернувшегося.

— Тогда почему ты не взял особенность Тима?

— Вот в этом и вопрос, — спросил я.

— Нет, Медоед, вопрос не в этом, — покачал головой китайский философ.

— Так, давай тему сменим. У меня десять шлемов, которые блокируют передачу особенностей, теоретически, а врага много больше. Как объять необъятное? Даже если бы ты сейчас хитро научил меня не брать камень — то есть особенность — я всё равно не смогу обучить этому личный состав.

— Значит, ты плохой учитель.

— Я худший учитель, Суй Фэн, или вообще не учитель. Но другого Медоеда у меня на Россию нет.

— И в этой твоей фразе — твой ответ. Сражайся ты и те, кто достоин шлемов.

— Двух шлемов тебе вполне хватит.

— Как двух? — спросил я.

— Ну как: один твой, другой сделала твой гуй, пять уехали в Калининград и были распределены между ликвидаторами отеля и спецами из ГРУ, а ещё четыре улетело в Москву, потому что там нужнее.

— Почему ты знаешь это, а я нет? — спросил я, ощущая что должен закипать, но не закипаю.

— Потому что мир делится с теми, кто спрашивает, — произнёс он что-то на мудрёно-китайском.

— Капец, Суй Фэн. Не сочти, что я жалуюсь, но у вас Пекин тоже забирает всё нужное?

— А у бойца, который выходит в клетку, самое уязвимое что? Что есть такое, если туда критически ударить, что он не сможет сражаться?

— Голова, — произнёс я.

— Кто должен защищать голову? — спросил он у меня.

— Сам спортсмен, — кивнул я.

— Ты же правая рука Дяди Миши, а Берёза — левая. Возможно, сам Дядя Миша даже не голова, а шея. Почему тебя удивляет, что он держит всю защиту возле головы?

— Потому что яйца тоже надо мыть, — произнёс я.

— Но не лизать, вы же не собаки, на это есть руки, — выдал он.

— Капец, Суй Фэн, ты постоянно находишь такие метафоры… — покачал я головой.

— Каждая метафора ложна, но лишь на гротескной аллегории можно понять, где изъян… — пронеслись слова Суй Фэна эхом удаляясь от меня.

— Милый? — потрепала меня за плечо Ира, и я снова оказался в спальне. — Десять часов уже, пойдём старый год проводим, может, фильм какой посмотрим или «Голубой огонёк», хотя оттуда всех звёзд вырезали, особенно тех, кто не извинился в чёрной водолазке.

— Пойдём, — произнёс я и ощущал себя бодрее после разговора с Суй Фэном о гуях и хули-цзинах — какой же занятный язык у них… И даже не особо парило, что они в Москву всё тащат, а мы потом АКМами воюем с одним рожком на единицу оружия.

Я спустил ноги с кровати, и Рыжик недовольно фыркнул, передислоцируясь с тёплого одеяла на подушку. Щенки тут же вскочили, завиляли хвостами — мол, хозяин очнулся, значит, жизнь налаживается. И мы прошли с Ирой в гостиную, и я замер в дверях.

В центре была ёлка — невысокая, но пушистая, увешанная игрушками и гирляндами, а на верхушке горела советская красная звезда. Только тут, в приглушённом свете мерцающих гирлянд, я заметил, что на Ире длинное тёмно-бордовое платье из плотного бархата, с закрытыми плечами и мягкими складками, которые скрывали уже заметный округлившийся живот. Вырез на увеличившейся груди был скромный, без лишней откровенности. Её светлые волосы сегодня рассыпались по плечам мягкими волнами. Она улыбнулась, а в глазах всё еще блестели слёзы.

— Ну как я? — спросила она, чуть разведя руки, чтобы я мог рассмотреть.

— Ты… — я подбирал слова, но они куда-то разбегались. — Ты прекрасна.

— Но ты мне не сказал, что у нас тематический Новый год?

— Тематический? — не понял я.

— Ведь ты в костюме Адама.

— А… — ответил я, оглядывая себя — голого, в синяках с проколами на венах от препаратов. — А есть?

— Есть, — кивнула она.

И Ира указала мне на спинку стула, что стоял напротив круглого стола. А там висела свежая одежда, и я принялся надевать: тёмно-синюю рубашку с длинным рукавом, чёрные брюки и, почему-то, жилетку — мягкую, шерстяную, тёмно-серую.

Я переоделся быстро, даже удивился, как легко тело слушается после комы и после тибетской консультации. Штаны сели как влитые, рубашка чуть облегала плечи, а жилетка добавила тепла. Я провёл ладонью по волосам, пригладил их — и повернулся к ней уже почти нормальным, почти собой. Если норма — это вообще моё?..

Мы включили телевизор, на экране которого шёл какой-то показной праздник, записанный заранее с актуальными лицами звёзд эстрады. За окном свистел ветер и сыпал мелкий снег, но в гостиной было тихо и тепло. Щенки устроились у наших ног, Рыжик перебрался на подлокотник дивана и щурился на огоньки ёлки. На столе стояла тарелка с мандаринами, вазочка с печеньем, какой-то салат и бутерброды с красной икрой.

— Знаешь, — произнесла Ира, когда на экране появились Кремль и президент, — я ни о чём не жалею… Я знаю, что мы семья странная, но семья, а ты спасаешь мир.

Далее Путин говорил о том, что год был сложным, что Россия, как и всегда, выстоит, что мы сильны духом. Я слушал вполуха, но Ира смотрела внимательно, иногда кивая, иногда прижимая ладонь к животу. Я налил себе немного коньяка — чисто для запаха — и поставил бокал рядом с тарелкой оливье. А моей супруге — морс из брусники и клюквы, в высоком стакане с долькой лимона.

Ровно за минуту до курантов мы взялись за руки. Я чувствовал, как её пальцы чуть подрагивают, и моя рука легла поверх её живота — мягко, бережно. Ира положила голову мне на плечо, и мы молчали, пока на экране секундная стрелка приближалась к отметке «12».

— С Новым годом, — прошептала она.

— С Новым годом, — ответил я.

Мы обменялись коротким поцелуем, а за окном во всю грохотали фейерверки.

— ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! — заорал Тиммейт так, что у меня зазвенело в висках.

Ира вздрогнула, оборачиваясь на спальню, где я его оставил.

— Что у тебя случилось⁈ — громко спросил я.

— Отель ОЗЛ! Я больше не могу с ним связаться! Всё, что я видел с камер наблюдения, — это была вспышка! Белая, как свет, ослепительная, и после неё — ни одного сигнала!

— Встретили Новый год, блин, — произнёс я.

— Я тебя люблю! — произнесла Ира. — Беги, я знаю, что ты там нужен!

— Да, дай бог, это просто скачок электричества, — произнёс я, выходя из-за стола.

— Тиммейт, объявляй общую тревогу. Всем ликвидаторам вооружиться и прибыть к отелю, — произнёс я, заходя в лифт и поправляя кобуру с АПС под праздничной жилеткой, привезённой в мой дом сотрудниками ОЗЛ на всякий случай.